Князь Меттерних. Человек и политик

Тем не менее отношение канцлера к революционной войне с психологической точки зрения выглядит несколько противоречиво. Его письма, инструкции, меморандумы тех дней оставляют двоякое впечатление. Конечно, революции усилили у него чувство тревоги, все его помыслы направлены на борьбу с революционной угрозой. И все же у него нередко прорываются нотки удовлетворенности, даже какого-то самодовольства: его предсказания сбываются, он прав, как всегда. Но вскоре самодовольство все больше отступает перед тревогой. Он настолько встревожен, что 15 августа 1820 г. («наполеоновский день») ностальгически вспоминает об «узнике Святой Елены»: «Как не хватает Европе его железной руки. Он сидел бы еще на троне, если бы согласился на мир, а я был бы счастлив»[516]. Это вырвавшееся в трудный момент признание лишний раз отражает его неоднозначное отношение к Наполеону.

Наряду с политическими осложнениями летом 1820 г. на Меттерниха обрушиваются семейные беды. Как уже говорилось, в мае угасла кроткая красавица Клементина. Ее чистая красота поразила Лоуренса, и он просил у Клеменса разрешения написать ее портрет. Это творение стало одним из шедевров знаменитого художника, а для отца — прекрасным и мучительным воспоминанием. Через несколько недель после смерти Клементины та же участь постигла любимицу Клеменса Марию, только что ставшую графиней Эстерхази. «Уже давно она была моей лучшей подругой, мне не нужно было поверять ей свои мысли, она сама угадывала их. Она знала меня лучше, чем я сам»[517], — изливал Клеменс свою боль в письме к Доротее. Но и в этом проникнутом неподдельной скорбью письме просвечивает самовлюбленный и самонадеянный Меттерних: «При таком состоянии моей души на моих плечах лежит мир со всем, что обрело вес в новейшее время»[518]. Работа для него теперь — не только необходимость, но и спасение: «Я должен сидеть 6 часов на министерских совещаниях, а затем еще 8 часов за моим письменным столом»[519].

Тем временем судьба приготовила Клеменсу в буквальном смысле этого слова царский подарок. Очередной поворот совершил непредсказуемый царь Александр I. Это раньше других подметил Генц. «Долгое время, — писал он, — в Европе рассматривали императора Александра I как самого могущественного защитника того, что называют либеральными идеями»[520]. Становилось все более очевидно, что эти идеи превратились в синонимы вседозволенности, мятежа, всякого рода беспорядков, подрывающих основы общества. И Александр I, полагал «секретарь Европы», начал прозревать. В его образе мыслей происходит перемена, которая «поразила всех, кто имел честь слышать его в Ахене»[521]. Южноевропейские революции, сведения о тайных обществах в России побуждали императора по-иному взглянуть на постоянные, даже часто назойливые предостережения австрийского канцлера. «Недавно император Александр, — радостно сообщает Клеменс Доротее 8 августа 1820 г., — сделал следующее признание: с 1814 года я ошибался насчет общественного духа; то, что я считал истинным, сегодня я нахожу ложным. Я наделал много зла, я постараюсь снова творить добро»[522].