Князь Меттерних. Человек и политик

Внешне Доротея Ливен не выдерживала сравнения с такими красавицами, как Е. П. Багратион и В. Саган, но обладала несомненным обаянием и пикантностью. Но, пожалуй, главным оружием в ее арсенале очарования было остроумие; ее речь всегда была насыщена bon mots, которые быстро распространялись в светских салонах. Множество сохранившихся для истории ее писем свидетельствуют о присущем ей незаурядном мастерстве в достигшем тогда расцвета эпистолярном жанре. По своей натуре она — дама более «политизированная», чем ее предшественницы. Роман с корифеем европейской дипломатии и «великим соблазнителем» был одним из ключевых событий в ее судьбе как с политической, так и с сугубо женской точек зрения. Он помог раскрыться ее женским качествам и политическим талантам, придал ей уверенности в себе.

Надо сказать, что замысел Нессельроде скорее возымел обратный эффект. Доротея всерьез увлеклась «первым министром Европы», который и в свои сорок пять лет был весьма импозантным мужчиной.

Интересно, что их взаимоотношения — это главным образом роман по переписке. Стоит заметить, что князь был жертвой собственного излюбленного метода. Его переписка с графиней подвергалась интерцепции во Франции. Французские полицейские могли удовлетворять свое любопытство, прослеживая по вскрываемым письмам развитие отношений между Клеменсом и Доротеей. Вместе они провели в целом примерно полмесяца: Брюссель (1818 г.), Ганновер (1821 г.) и Верона (1822 г.). Инициатива всегда исходила от Доротеи. Ради встречи с Клеменсом она была готова использовать любую возможность, но канцлер предпочитал письма. Если в ее письмах наряду с политической информацией прорываются страстные нотки, то его письма состоят из привычных самовосхвалений, назиданий и высокопарной любовной риторики. Вообще ее тянуло к людям, находившимся на вершинах власти. «Я любила многих премьер-министров», — с гордостью скажет она позднее. Лучшим комментарием к этим ее словам является саркастическое высказывание Талейрана: «Она имела обыкновение быть в лучших отношениях с министрами, находившимися у власти, нежели с теми, кто ее терял»[489]. Но именно по отношению к нему она нарушит это правило.

Безошибочным женским инстинктом Доротея чувствовала незажившую рану Клеменса. За ее расспросами о Вильгельмине легко угадывается ревность. Да и сам князь с головой выдает себя, утоляя любопытство новообретенной любовницы насчет старой в многословных излияниях. Хотя прошло уже четыре года с момента его разрыва с герцогиней, Меттерних устроил ей в январе 1819 г. ужасный скандал по поводу ее курортного романа с австрийским послом в Лондоне князем Паулем Эстерхази. Потом он еще задал головомойку и самому этому весьма приближенному к нему дипломату. Забавно, что Меттерниху даже не приходило в голову оборотиться на себя, вспомнить о своей собственной связи с графиней Ливен.

В письмах к ней, говоря о своих отношениях с Вильгельминой, Клеменс пытается взять реванш за пережитые им муки ревности, за унизительные для признанного обольстителя упреки в недостаточном владении искусством любви. В изображении Клеменса, предназначенном для Доротеи, дело выглядело таким образом, будто бы Вильгельмина постоянно его домогалась. Он же был по отношению к ней совершенно равнодушен. Чего стоит такая фраза: «Я не испытываю ненависти к ней, поскольку я никогда ее не любил»[490]. В другом письме можно прочесть: «Она любила меня, потому что я не любил ее»[491].