Моментальные записки сентиментального солдатика, или Роман о праведном юноше
- Автор: Юхананов Борис Юрьевич
- Год: 2015
- Язык: русский
- Год: Бертельсманн Медиа Москау
- ISBN: 978-5-88353-661-7
- Жанр: Современная русская и зарубежная проза
Электронная книга - «Моментальные записки сентиментального солдатика, или Роман о праведном юноше». Краткое содержание книги:
Старающихся песнею своею внушить любовь
И доброту ко всякому живому существу».
Ночью, в два часа десять минут, 08.02.81 г. я дочитал «Царь-рыбу».
Трудно записывать сны, хочется все передать поточнее, возобновить их в себе. Не возобновляются.
— Никита, на обед… — обиженно позвал меня дневальный.
Васе было двадцать лет, Вася был солдатом — черпаком, Васе было страшно, Вася был дневальным. Он стоял на деревянной подставке у тумбочки, словно на деревянном плоту посреди бурной реки. Вокруг бушевала казарма. Тумбочка была новая, обитая гладкими листами спрессованной фанеры, чтобы добыть такую фанеру, ребятушки неделю ездили работать на мебельный завод, там в знак благодарности им разрешалось… «Дефицит» штабелями укладывался в класс для сержантов, пылился там под замком и печатью до очередного ремонта… Васе было страшно… через пять минут его сменит Степанов — салага, увалень и «падла», который не хочет работать… И работать придется Васе — черпаку, потому что Вася — трус. Да, он трус.
— Вась, ты чего собрался делать?
— Курить, а что?
— Да так, ничего.
— Спичек нет? Курится? Ах, и у тебя потух!
Вася мочит под краном тряпку, сейчас он будет тереть кафель умывальника и стенку под зеркалом.
— Стыдно, черпак, как салага, тру-тру, что тру?! Эй, у тебя есть спички?
Вася намочил сигарету. Словно все на него смотрят и все смеются над ним. Страшно. Страшно и стыдно.
— Ходят туда-сюда, гады, подонки, ходят, засранцы и зассыхи. (Бормочет Вася тихо.)
Кафель уже блестит первозданной небесной голубизной.
Адилов:
— Иди-иди, Никит, не позорь меня, иди в ленинскую комнату, сядь спокойно. Это же некультурно — писать, читать в сортире. Иди-иди, Никит.
Я опять дежурный. Юрок Долгов со мной и еще один — москвич.
Юрок:
— Вот не знаю, пиздежь это или нет, но вот здесь один пацан был, азербайджанец, в 1979 году уволился, так вот он одной тряпкой весь пол протирал!
Пью черный кофе без сахара с сильно попахивающим отрубями сырым черным ноздреватым хлебом. Попахивает хлеб отрубями, как Стэн псиной (Стэна вспомнил…).
Дребезжащая, старческая проза Катаева. Слезящаяся, похотливоглазая. Но читаю, пропуская страницы…
И до того хочется щас спать, словно плывешь и исчезаешь, как кусок масла на горячей чугунной сковородке. (В Волгограде всегда не хватало масла, а тут еще тратить его на сковородку — вот и запомнил.)
Кстати, здесь одно злачное место — столовая при Школе поваров (клуб для «избранных»). Там я напился сивухи, перед тем как читать стихи майору Парамонову.
Сегодня был там во второй раз.
Магнитофончик — музычка, тарелочки, вилочки, ножи! Ломтиками жареную картошку, мясца тарелку. Начальник столовой Свистунов Андрюха — быстроглазый «гусар» улыбчивый, радушный (для своих), усы, тельняга.
10.02.81.
Сегодня в партшколе (собрались мы в библиотеке) разговор о поэзии.
— Я Маяковского под «диппёплом» читал.
— Вот Маяковского, по-моему, только вслух читать надо…
— Ну что, разберем тогда книжки?
— Ну что, подождем еще ребят?
— Начнем, наверное, с Баратынского…
Утро. Комната полна света.
— Тютчев, он как-то проще и в то же время сложнее как человек…
Стул посреди ковра. Садится солдатик и начинает читать Фета, «Там человек сгорел».
— А теперь вы свободны, библиотеку освободить!
Мне снилась школа, школа, куда меня, уже взрослого, после армии, ведут доучиваться в десятый класс, и мне жутко стыдно, ибо я все забыл, забыл математику, забыл физику, географию… Дотошные учителя. И все смотрят на меня, как на взрослого, который должен все знать, а я не знаю. И еще эта атмосфера школы. Новые парты-столы, стеклянная доска и модернизированный класс английского… а я ни фига не понимаю. Едкие, приметливые десятиклассницы: «Такой старый и такой неуч!»
Жуткий сон. Сладостный…
Я дежурный, но хуярю Машкой вместе с ними.
Рассказывал о московской своей житухе.
Салон у Кати на Арбате, бутербродики, чтение, розыгрыши. Что нас объединяло — по всей Москве испарялось веселье, потом уже было не то. Середина семидесятых, отблески шестидесятых, ограбленные поколения, хипуем. «Московское». Илона — лесбиянка (лейтенант уголовного розыска), пивбар «Яма», «Квадрат», опера, наркота, Долинский, сочинивший «Со стрита на квадрат и с квадрата на стрит — вам это что-нибудь говорит?!» (Долинский — рыжий. Его тюрьма, наш разговор в метро о том, кем станем.) Павловский, Радимов, стихи его, наши «слепые забавы» — блаженная карусельная жизнь… Бардаки. Мой удёр в Волгоград. Приезжал.