Шолохов: эстетика и мировоззрение [litres]

– «…Ты не знаешь приличных манер, неправильно и грубо выражаешься, лишен всех тех необходимых качеств, которые присущи воспитанному человеку. Например: вместо того чтобы пользоваться носовым платком, как это делают все культурные люди, ты сморкаешься при помощи двух пальцев, во время еды руки вытираешь то о голенища сапог, то о волосы, после умывания не брезгаешь вытереть лицо лошадиной попонкой, ногти на руках либо откусываешь, либо срезаешь кончиком шашки. Или еще лучше: помнишь, зимой как-то в Каргинской разговаривал ты при мне с одной интеллигентной женщиной, у которой мужа арестовали казаки. И в ее присутствии застегивал штаны… Ты даже кителя на плечи не накинул… А говоришь ты как? Ужас! Вместо квартира – фатера, вместо эвакуироваться – экуироваться, вместо как будто – кубыть, вместо артиллерия – антилерия. И как всякий безграмотный человек, ты имеешь необъяснимое пристрастие к звучным иностранным словам, употребляешь их к месту и не к месту, искажаешь невероятно, а когда на штабных совещаниях при тебе произносятся такие слова из специфически военной терминологии, как дислокация, форсирование, диспозиция, концентрация и прочее, то ты смотришь на говорящего с восхищением и, я бы даже сказал – с завистью» [4, 80-81].

Григорий «с огорчением» выслушивает слова Копылова, ибо в нем есть та простонародная тяга к культуре, когда внешние атрибуты культуры воспринимаются как истинный ее смысл. Описанное Копыловым – правда. И в «Тихом Доне» Шолохов не раз показывает нам своего героя, далекого от таких признаков культурного человека. И что же, он не прекрасен? Попробуем разобраться.

Внешняя эстетизированность персонажа, предметов быта, пейзажа всегда была чужда русской национальной художественной традиции. Характерно было другое – найти такое место, такую точку зрения, которая оттеняя человека с невыгодной, смешной, подчас неприятной в чем-то стороны, давала истинное его понимание и какую-то трезвость видения жизни, в этом отражающуюся. Будто специально писатель обращался к герою – вывернись-ка ты, братец, со стороны, с которой тебя никто и не видел, а увидев, может быть и отвернется в смущении, подобно гоголевской даме, приятной во всех отношениях, а в этом повороте и мелькнет, откроется твоя подлинная человеческая суть.

До идеала человека, каким мыслит его Копылов, рассуждая о «невежественности» своего командира, Григорию далеко. Для описания такого Мелехова нужна «манера», как говорил Гете, а не «стиль», который «покоится на глубочайших твердынях познания, на самом существе вещей» [2, 28]. Для восприятия такого героя нужен читатель «со вкусом», как иронически писал Гегель, ибо он требует в качестве предварительного условия постижения произведения искусства воспитанного и изощренного культурой «чувства прекрасного» [3, 40]. А подлинная глубина предмета остается «для вкуса, – пишет дальше Гегель, – книгой за семью печатями, ибо такая глубина нуждается не только в способности восприятия прекрасного и в абстрактных размышлениях, но и полноте разума и силе духа. Вкус же ограничивается лишь внешней поверхностью, вокруг которой разыгрываются различные чувства и к которой можно применять односторонние определения. Поэтому так называемый хороший вкус страшится всяких более глубоких воздействий, оказываемых произведениями искусства, и молчит там, где начинает говорить сама суть художественного произведения и исчезают его внешние и второстепенные черты. Ибо там, где перед нами открываются великие страсти и движения глубокой души, речь уже не идет о тонких различиях вкуса и его мелочной возне с деталями. Вкус чувствует, что гений выходит за пределы этой области, ему не по себе перед гигантской мощью гения, и он отступает, не имея ничего сказать» [3, 40].