Божественный лик Византии

Значит, «такой» Бог должен быть отвергнут, а на Его место посажен тот, кто не только не отвращает от этих «радостей» и «прелестей», но, наоборот, подталкивает к ним. Постепенно происходит переоценка ценностей. Меняется смысл жизни, ее цели, закладываются новые основы межличностных и общественных отношений. Добро начинается считаться за зло, а грех – за добро. Поскольку за смертью нет ничего, то, следовательно, нечего и бояться. Совесть принимает утилитарные черты – «полезно или не полезно лично для меня», и взывать не к чему. Иными словами, как говорил Ф.М. Достоевский, «если Бога нет, то все позволено».

Вера исчезает окончательно, все отдается на откуп поверхностному рационализму, которому «веры» больше, чем Церкви. Совершенно извращается и смысл неких событий, описываемых в Библии. Грех превращается в добродетель, а добродетель – в глупость и признак слабого и несамостоятельного ума. Пожалуй, наиболее наглядно эта переоценка ценностей проявляется в одном из произведений Г. В.Ф. Гегеля (1770—1831), который, метафорически толкуя Священное Писание, полагал, что первородный грех представлял собой не что иное, как пробуждение человеческого разума. По его мнению, «вся история с грехопадением» представляет собой не отпадение человека от Бога, но, наоборот, является необходимой основой проявления его духа и разумности[517]. Впоследствии дух рационального критицизма подминает под себя и те остатки хоть и испорченной, но христианской веры, и начинается временное торжество атеизма и сатанизма.

Следовательно, любая попытка выискивания в Церкви греха, неподчинение ее власти, есть безверие в Слово Божие. Это есть сопоставление своего разума и Божьего Промысла, Божией воли, Господней справедливости. Человек как бы говорит, по примеру Ивана Карамазова из известного романа Ф.М. Достоевского: «Я люблю Бога, но считаю, что все должно быть организовано не так, а помоему. Я стремлюсь к Царствию Небесному, но не готов согласиться, чтобы рядом со мной (праведником) там находились грешники». Или еще категоричнее и касательно Церкви: «Я – верный сын Христа, я люблю Его, но не могу принять тех конкретных людей, которые составляют священство. Я – за Церковь, но в моем понимании, а не такую, какая есть на самом деле». Новый тип «христианина» готов признать над собой власть Церкви, но лишь в тех случаях и на тех условиях, которые ему лично представляются справедливыми. Отсюда – один шаг до прямого отказа от Бога, самовозвеличивающейся гордыни и признания своего мнения единственно верным.

Ограничившись и акцентировав все свое внимание на одномдвух недостойных примерах, подобный критик не видит изза сосны леса и, скорее всего, не столько соблазняется единичными негативными фигурами или событиями, сколько находит то, что искал уже давно – доказательств ущербности Церкви, отсутствия в ней полноты Духа и духовного единства, оправданий своего неверия в Бога. Им забывается, что Господь, не оставляющий Своей любовью, милостью и помощью ни одного человека (святые и ангелы молятся даже за бесов, но насколько выше и бесконечнее милость и любовь Бога!), никогда не оставит верных Своих, Своей Церкви, помогая преодолевать им соблазны, разрушающие единство Веры. Даже в тех случаях, когда служители Церкви оказывались не правы, соборный дух всегда с Божьей помощью преодолевал ошибки, сохраняя чистоту Истины.