Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы)

Милая моя Сонюшка, любимая моя, видишь, как хорошо, что ты послушалась меня и пропустила очередную посылку. Я эти две недели просуществовал благодаря некоторой экономии на старой посылке и ларьку совсем недурно. Зато с какой особой радостью я отправлюсь за ее получением. С каким живым интересом буду перебирать присланное. А знаешь, что я понял за это время перерыва в посылках? Они не только теперь моя реальная нужда, не только наслаждение, не только связь с тобой и дар твоей любви, но все это вместе взятое создает мне на нарах уют. Когда я возвращался и подходил к нашему чемодану и открывал его, раздумывая, чем себя побаловать в заключение дня, — я чувствовал, что у меня есть свой угол и свой «стол», это дает уют.

Ты, вероятно, к тому моменту, когда придет это письмо, уже вернешься из своего отпуска. Как-то ты довольна им? Где побывала, отдохнула ли, освежилась ли, отвлеклась ли от своего горя? С большим нетерпением жду твоих писем из путешествия. Ах, если бы то были Михайловское и Ленинград!

Ты спрашиваешь меня, какие люди окружают меня. В общем — я писал о них. Могу сегодня написать об отдельных лицах. Людей мне по душе — очень мало. Я тебе писал о санитарке, с которой беседовал, когда лежал больной в медпункте нашей колонны. Но с ней видеться не приходится. Были два молодых инженера, ровесники Гогуса. С ними изредка удавалось поговорить об архитектуре и литературе. Но их взяли (говорят, будто по специальности!). Колонна наша очень посерела. Она лишилась женщин, значительной части шпаны, слабосильных (многие из моей бывшей бригады). Я не жалею об этом. Наоборот. Стало много спокойнее. Мой сосед — новый дневальный, на воле счетный работник, а с другой стороны — тоже б. бухгалтер. Они менее грубы, но умственных интересов у них я не замечал. Со мной очень предупредительны. На работе со мной постоянно был бок о бок ларешник, он же кубовщик (нашей стройки: он помещался здесь же в конторе и постоянно заходил ко мне). Он с незаконченным высшим образованием (Военно-Медицинская Академия). Человек, которого все не любили. Никого и на воле нет, кто бы позаботился о нем. Он совсем одинок. Это — пьянчужка, кутила и развратник со страшно задорным нравом. Очень высокого о себе мнения (в колонне называли его и профессором, и академиком). Это тип абсолютного, наглого эгоизма, химически очищенного. Не думай, что я пишу это в раздражении. С холодным интересом я наблюдал проявления его циничного эгоизма. Он, несмотря на свои претензии, абсолютно некультурен. Один кузнец спросил, кто Станиславский, наш почтенный медик, таскавшийся по кафешантанам, с апломбом заявил — «это известный руководитель хора». «Цыганского?» Я его подкармливал. Но под конец этот субъект так обнаглел, что стал при помощи мелких обманов у меня выманивать деньги. Его тоже взяли на этап, и я вздохнул с облегчением. Его заменил совсем серенький, но скромный торговый служащий с площади Никитских ворот. Прораба и Инженера я вижу очень мало, и говорить с ними не приходится. Инженер — уралец, вольный, ко мне очень хорошо относится и дает тон обращения со мной и другим. Очень преданный работе и работающий со вкусом.