Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы)

Ну вот, милая, милая Сонюшка, любимая моя голубка, подошел день твой. Поздравляю тебя с ним. Надеюсь, что в этом году ты будешь чувствовать себя в этот день лучше, чем в прошлом. Живо помню его. С особой остротой с утра чувствовал я свою оторванность от тебя. После прогулки, которая была утром, одного из нашей камеры вызвали с вещами. Камера решила, что его освобождают. Я часто беседовал с ним, и мы оба верили, что нас выпустят. Больно мне кольнуло в сердце, что меня не вызвали с ним. Я взял с него слово, что он позвонит тебе именно сегодня и от меня поздравит. Встретился я с этим человеком на этапе (но ехали в разных вагонах). Потом он был со мною и на 145 и на 174 колоннах. Итак, он тебе не позвонил. Он принес мне первую телеграмму. Но в тот день я очень надеялся, что ты услышишь привет от меня. А как мне хотелось получить весточку от тебя! И я ее получил: это был денежный перевод. Тогда я подумал, что это ты так подогнала день. День кончался. Я вынул бумажку (квитанцию) и крепко зажал ее в своей руке и думал, и думал. О многом думалось мне. Представлял и нашу комнату. Что-то в ней в этот час? Кто посетил тебя? О чем беседа? В каком ты платье? А главное — что на душе? Мой сосед, молодой инженер, спросил меня, почему так пристально — смотрю на квитанцию. Да ведь она же знак, что думаешь обо мне, что это послание твое вместо письма единственно возможное, безмолвное, но красноречивое свидетельство твоей любви и верности. В этот момент в камере началась драка. Один из заключенных отказался лечь там, где ему указал староста, и староста силой пытался уложить его, а некоторые, довольные развлечением, подуськивали их. Какие это были лица! Какое здесь все было: далекое, чуждое, ненужное. И как сердце рвалось туда, к милым Арбатским воротам, вблизи которых два одинаковых дома, голубых с белыми деталями, а там, в крайних двух окнах первого этажа, под которыми я так часто стоял, светит — огонек.