Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы)
- Автор: Анциферов Николай Павлович, Московская Дарья Сергеевна
- Год: 2021
- Язык: русский
- Год: Новое литературное обозрение
- ISBN: 978-5-44-481455-0
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы)». Краткое содержание книги:
Последняя книга, что я читал, «Черный цветок»[488], роман Голсуорси. Надеюсь, что если попаду в Сангородок — смогу почитать. Пока не напишу — книг не высылай.
Ночь. В бараке все спят. У тебя, верно, теперь гости. Привет.
Дорогая моя Сонюшка, и твой день прошел, прошли еще дни, а писем твоих нет. Я уверен, что ты писала, и не очень волнуюсь, но мне грустно. Сегодня получил письмо от Сережи, в котором мне все понравилось. Была очень милая приписка от Танюши. Очень рад, что вслед суровому письму послал другое. Мне не следовало писать о себе. Надеюсь, что Танюше его не покажут. Вместо писем приходили посылки, одна за другой — всего три. Когда вскрывали при мне посылки другим заключенным, во всех были письма, которые тут же просматривались и вручались адресатам. Все посланное дошло безупречно (и орешки тоже), особая радость — это, конечно, варение моей Сонюшки. Из вещей — свитер, каким теплом и лаской повеяло от него. Но это не мой свитер из грубой шерсти, моя Сонюшка опять не послушалась. Дожди, дожди, дожди, уже 45 дней дожди. Сырость, грязь, муть. Дорога убийственная. Конечно, насморк, ломота во всем теле (жара нет)[489]. Вчера зав. баней — затащил меня к себе, высушил одежду в дезкамере и уложил спать в тепле. Он славный малый, этот горбун. Когда-то я работал у него в бригаде. «Теперь осень, скоро придет зима, засыплет все снегом, а мы будем работать, будем работать». Так говорит у Чехова одна из «Трех сестер». И вслед за этим безнадежное, бескрылое «в Москву, в Москву, в Москву». Ах, если бы письмо от тебя, моя Ярославна.
Не имея от тебя долго писем, я стал перечитывать старые, все они в каком-то сиянии твоей любви. А я-то, глупый, сомневался в ее прочности! Я все не решался писать тебе об этом, но решился освободиться и от этой тайны от тебя. В особенности эта мысль овладевала мной на этапе и первое время, до получения твоего письма на 145 колонне. Она сложилась под влиянием ряда впечатлений, закончившихся в Коктебеле. Помнишь наш разговор в первый вечер, когда ты передавала мне слова <нрзб> о недостатке романтики в их любви? Насчет романтики я был спокоен, но твои размышления меня очень огорчили, и я склонен был объяснить все свои впечатления одним ужасным фактом — любовь Сони пошла на убыль. Первое время (Бутырки) я совершенно освободился от этих мыслей. Но в Таганке они стали изредка посещать меня, и вот на этапе, стараясь осмыслить все происшедшее со мной — я подумал — «да такой конец лучше умирания любви. Мне его переносить легче. Судьба устранила меня из жизни Сони, исправила допущенную нами ошибку. В этом возмездие жизни. (О, как я верю в возмездие.) Прими все и смирись. Соня теперь свободна. Она молода. Жизнь не кончена». Не думай только, что этими соображениями продиктовано было первое письмо. Я его объяснил тебе тогда искренно и правдиво. Твое первое письмо одним ударом разрушило все мои домыслы, а все остальные письма! о, все потонуло в сиянии твоей любви.
Когда я вспоминаю свое прошлое, то почему-то невольно задерживаюсь на тех моментах, когда я был виновен в чем-нибудь перед теми, кого я любил. В отношении тебя, быть может, еще все исправимо, и упреки себя за тебя лишены той горечи… Сегодня засияло солнце. Надолго ли? Покраснели дубы. У нас в России они буреют[490]. До весны они здесь сохраняют свою листву.
Глупое письмо написал тебе. Т. е. о серьезном, но написал-то глупо. Глупею я, Сонюшка. Ты знаешь, я, например, иногда мечтаю: одеть рубашку с манишкой, повязать синий шелковый галстук. Одеть пару со складочкой и в наружный карман вставить носовой платок, так, чтобы торчал кончик. Подняться и, воодушевляясь мыслями, рождающимися в процессе изложения темы, — закончить ее неожиданно для себя самого. Это, конечно, все недостойно моего серьезного положения. А вот взглянуть на присланный тобой чудесный свитер и с нежностью погладить его — вот это реальность, и вовсе не глупо. Как он согрел меня. Словно обнял как-то. Хорошо! Ко мне все пристают, чтобы я продал его или сменял. Ну, нет. Никогда.
Пиши теперь не БАМлаг, а Амурлаг[491].
Я заработал первые 3 р. 50 к. [492]
Дорогой друг, воет ветер, лохматые низкие тучи с дождем ползут над поредевшими, жестко шелестящими рощицами. Ах, как мне грустно, грустно, Сонюшка, моя любимая, моя желанная, ведь уже больше полмесяца нет от тебя ни строчки. Сперва я просто тосковал, а теперь такая тревога на душе! Ты меня избаловала своим здоровьем. Ты писала про прострел, но ведь это только неприятно, но не опасно. Я помню по твоим рассказам только, как ты девочкой из Китай-города ездила лечить зубы. Да как ты тяжело заболела в Тиберде, да еще про ту твою болезнь, которая расчистила тебе путь ко мне. Вот и все. И мне порой кажется, что я буду наказан за мое доверие к твоему здоровью. Да мало ли какие беды подстерегают нас. Вспоминай свою безотчетную тревогу в Киеве после Мотовиловки. Ах, если бы хоть несколько строк от тебя! Перечитываю вновь и вновь твои старые письма. Мне удалось непосредственно начальнику отделения передать доверенность, но это еще не значит, что она будет удостоверена. Это последнее, что я в силах сделать. Не можешь ли ты через районный НКВД получить удостоверение моей подписи (следователь Готцев).
488
Правильно «Темный цветок».
489
С середины августа по середину октября на территории края устанавливается комфортная температура, исчезает гнус, дожди редкие и, как правило, скоротечные.
490
Дуб маньчжурский не сбрасывает листву. Листья засыхают, а весной молодые листья выдавливают старые.
491
Амурлаг выделен в самостоятельное подразделение в структуре НКВД в 1938 г. на базе расформированного в том же году Бамлага.
492
В письмо вложен засушенный лист дуба.