Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916—1925
- Автор: Громова Наталья Александровна
- Год: 2010
- Язык: русский
- Год: Эллис Лак
- ISBN: 978-5-902152-83-5
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916—1925». Краткое содержание книги:
Дан развернутый комментарий, приведены редкие, впервые публикующиеся фотоматериалы.
— Да, Эсфирь. Шура была близка к нервному заболеванию, к прострации. И на самой тонкой грани к этому встретились вы, Эсфирь, и сумели толкнуть ее в сторону жизни.
— Может, это могло случиться и как-то иначе, но сумели и смогли — вы. Немного похоже почти на пинок ногой, но — к жизни и это уже хорошо.
— Да, я просто случай.
— Шура уверена, что не случай, а рок. Тем лучше для нее и для вас.
— О да, пусть рок, я и сама верю в это.
Мне пришла в голову очень странная и нелепая мысль: жалко, что Эсфирь женщина, а не мужчина. Если бы это было — было бы все хорошо.
Странно, Эсфирь напоминает Володю Ярового! Как-то по его что-то дрогнет в лице, что-то вынырнет общее в усмешке, в интонации, в выражении глаз, даже в движении рук.
Эсфирь любит Шуру, «опьяняется Шурой» (неуместное выражение, но ей свойственное) и «лечится ею от прошлой своей жизни». Я взглянула на нее.
— Лучше не рассказывать?
— А я и не спрашиваю, Эсфирь.
Она дорожит Шурой и всем домом Добровых. Может быть, Эсфирь несколько преувеличивает какое-то там мое «влияние» на Шуру и поэтому так и расстраивалась на мои какие-то слова о том, что «не могу вызвать ее в своем представлении из небытия». Она не выносит ничего, что не похоже на «распростертые объятия» к ней. Может быть, и я тоже, но от «нераспростертых» (как и распростертых, если они чужие) — я просто прохожу мимо, а Эсфирь стремится все претворить в «распростертые объятия». Все замки и печати долой. Может быть, именно такой <нрзб> и нужен был в жизни Шуры. Дай Бог, чтобы она увидела, как добра, как умна и как хороша Шура, и дай Бог, чтобы не попала Шурочка наша из огня да в полымя. Так не хочется, чтобы около прекрасного этого цветка жизни было что-нибудь уродливое, скользкое и липкое, вроде слизняка и пиявки. Они обе думают, что я девочка, а я чувствую себя взрослее их двоих. Я вижу, знаю наверно, что у них будет много, много горя и терний. Почему — это уже не знаю, я никогда не знаю — почему, а просто так кажется, что — так.
Не знают они обе про горе, которое несут друг другу. Шура не знает, Эсфирь, может быть, и знает, но это ей «не так важно» — пока Шура нужна ей, нравится ей. Ничем помочь тут нельзя, вмешиваться во все это невозможно и вряд ли целесообразно. И поэтому — молчание, никаких междометий, советов, разговоров.
Что-то я устаю так?
По Мясницкой от вокзальной площади — шла пешком на работу — к самому началу Мясницкой.
Вереница солдат с тяжелыми мешками за плечами. Жуткое от них впечатление — согбенные плечи, спины, мешки — тянутся, тянуться много, много. Вспомнила «Прогулку в тюрьме» Ропса, кажется, и «Балладу Редингской тюрьмы» Уайльда[304]. Только у этих верениц на согбенных спинах большие, тяжелые мешки — несут, несут, как долю человечью.
Не надо суетиться. До осени ничего не надо менять. Тратить поменьше, соберутся деньги — к осени послать маме. Может быть, съездить домой и с мамой подумать обо всем «самом главном». Надо, чтобы у мамы не оборвались постромки, чтобы мальчики, братья, кончили гимназию. Побаловать папу — читать ему, гулять с ним, может быть, в церковь ходить с ним, все его ультиматумы, вмешательство во все поры жизни молодежи и мамы от безделья, он <нрзб> всю жизнь работать, в крепкой колее работы и отдыха, а теперь эти дни рассыпаются, как песок. Чувствую, что все это важно, во все это нужно вникнуть и это — теперь вот, в этот «отрезок жизни» моей важнее, чем стихи, мудрствования, умствования, разговоры. Так не нужны мне все эти эпизодические чужие дела, заботы, «поцелуи без любви и мечты без денег» Леонтины Игнатьевны, ссоры ее с Вассой Ивановной. Скорее в Москву.
Мама, как это ни я, ни кто-нибудь из близких мне, не догадались до сих пор, что я простая девушка, очень простая. Это мне самой так кажется и я так рада этому. Последние годы (а может быть, и все предыдущие) я жила как будто бездумно и бездумно принимала, а часто и мало замечала богатые караваны даров от жизни и людей и всякие незаслуженные авансы.
Вероятно, у всех людей бывает такое время, когда о них складывается мнение, «общественное мнение» в среде, где они живут, основной тон репутации человека. Меня удивляет и печалит множество совсем разных мнений и представлений обо мне, не чужих, а близких и любящих меня людей (во всех случаях — доброжелательных), так вот, во всех мнениях обо мне — противоречивость, несовместимость, хаотичность разных полностью противоположных определений. Это могло бы радовать как показатель многогранности и разносторонности моего существа. Но дело не в этом. Дело все в том, что никто не догадался о моей примитивной простоте, и каждый видел все, что сумел… Я была, может быть, каким-то зеркалом, более или менее искренно и талантливо отражающим все, что смотрелось в него. И как кто умел и хотел, всякий на свой лад, на свои меры мерил, а меры и весы были очень разные. Кто меня не знал — раскрашивал, как умел, каждый в своем стиле, кто знал и любил — искореняли во мне свои недостатки, и те, кто не любил — отмечали (замечали) во мне свои же отражения.
304
«Прогулка в тюрьме» Ропса, «Баллада Редингской тюрьмы» Уайльда. — Фелисьен Ропс (1833–1898) — фламандский художник, график и рисовальщик, представитель символизма в изобразительном искусстве.
«Баллада Редингской тюрьмы» — последнее поэтическое произведение Оскара Уайльда (1854–1900) — ирландского писателя, поэта, драматурга, эссеиста и критика, написанное им в 1898 г. в Париже, после двухлетнего тюремного пребывания в заключении по обвинению в преступлении против нравственности.