Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916—1925
- Автор: Громова Наталья Александровна
- Год: 2010
- Язык: русский
- Год: Эллис Лак
- ISBN: 978-5-902152-83-5
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916—1925». Краткое содержание книги:
Дан развернутый комментарий, приведены редкие, впервые публикующиеся фотоматериалы.
Мамочка, а я же совсем простая, обыкновенная девушка. И это меня радует, и это моя «база», на которой и вырастет мой колос. Эта моя сущность — простота — может быть, и выпрямит меня, так как меня хоть еще и «не было», как мне кажется, все-таки успела я уже нажить горб, а может быть, и несколько. Из хаоса мнений выявилось два основных течения — со стороны людей, с которыми я считаюсь, течение, в общей сумме не уверенное в наличности во мне творческой силы (с любовью и надеждой, что они ошибаются).
Люди, с которыми я не могу считаться «утверждают» меня преувеличенно. В этом счете исключение составляют два человека: ты и брат Боря. Его вера в меня только поддерживает и окрыляет, а совсем не «само мнит» и не надувает, как воздушный шар, хоть Борюшка и чересчур щедро дает мне всякие авансы в жизни.
Радоваться ли мне тьме «низких истин» или меня «возвышающему обману» — недоразумению предоставляется мне или кому-нибудь. Все это, конечно, я схематично и грубовато определила.
Последняя ночь на даче. Скорее, скорее в Москву.
Да. А вот один очень умный и взрослый человек (Филипп Александрович Добров) сказал обо мне так: «Олечка очень женственна. В ее жизни очень важную роль сыграет удачный или неудачный выбор спутника. Я уверен, что это будет не проходимец, у нее тончайший и верный критерий и чуткость, и восприимчивость к светлой и сильной стороне жизни. А ото всего темного она защищена довольно неожиданной, но непроницаемой броней, пассивным сопротивлением. Это огромная сила — она инстинктивна, неосознанна в ней — тем надежнее!
Ночевала первый раз на новоселье в Москве. Трехпрудный, № 11, кв. 204. Живу в комнате с Ниночкой, у Залесских. Эсфирь:
— Может быть, вы правда примитивны? Ясность, чистота, красота. Может быть, это-то и поражает, и очаровывает.
Прощание с Надеждой Сергеевной Бутовой, я, когда я увозила свои вещи из ее теремка-мезонина.
— Вы знаете, что я люблю вас? — искренне солгала Надежда Сергеевна (желая, чтобы это было правдой), провожая меня привычно проникновенными глазами, приниженным от почти волнения голосом.
— Да, знаю, — искренно солгала я в ответ, не желая сорвать доброго ее желания, с чуточку дрогнувшим лицом правдивого ответа. Я, безусловно, не лгала нарочно. И она, конечно же. И со сцены зрительный зал Художественного театра был бы доволен. А это все — неправда. Мы прошли мимо друг друга, и в этом нет вины, повода, каких-то причин. В этом есть какой-то отзвук сложных отношений Вавочки и Надежды Сергеевны, таких сложных, что я не пожелала вникнуть. Мне кажется, что Надежда Сергеевна не любит Михаила Владимировича, близкого и любимого друга Вавочки. Вавочка совсем не любит самых близких друзей Надежды Сергеевны, относится к трем из них (из тех, кого я знаю) скептически, юмористически, удивляясь, что может быть общего между Надеждой Сергеевной и ими…
Я не люблю безличную христианствующую доброту. А настоящая только у святых или у таких кристаллов, как милая мне Наталья Дмитриевна Шаховская. А у людей вообще, даже и очень большого масштаба — это только благое желание, хорошая устремленность, более или менее удачное «подражание Христу» (ай-яй, на что осмеливаются!), но это еще не сама любовь, как у мамы, у Варвары Федоровны.
Я случайно видела, как она отдавала случайной нищенке узелок с заштопанными чулками и носками и каким-то старым бельем, чисто вымытым, выглаженным и тщательно заштопанным. Она была так хороша, так скромна, так подлинна в эту минуту, что я отступила назад и пришла к ней минут через 10, когда нищенка уже ушла. Я видела — счастливая не самими даже вещами, а тем, как они были ей даны. Так просто! Так хорошо! С таким смущением за их скромность! «Может быть, пригодятся».
Вот и Елизавета Михайловна — вся настоящая и в доброте, и в гневе, и во всей жизни. Мне так жалко Надежду Сергеевну, что как-то нестерпимо больно ее видеть. Ничем помочь нельзя. Может быть, и можно, но не мне, потому что Надежда Сергеевна просто неизмеримо большего масштаба человек. А вернее — теперь помочь ей может только Бог, а не люди. Спаленное грозой дерево, но еще жива какая-то веточка, кусок корня. Я вспомнила ту, еще живую большую березу, с еще зелеными листьями кроны — у пруда Головина монастыря — бурелом вывернул ту березу с корнями, и она лежала уже не высокая, а длинная-длинная и уже обреченная — если не дрова, то на доски.