Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916—1925
- Автор: Громова Наталья Александровна
- Год: 2010
- Язык: русский
- Год: Эллис Лак
- ISBN: 978-5-902152-83-5
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916—1925». Краткое содержание книги:
Дан развернутый комментарий, приведены редкие, впервые публикующиеся фотоматериалы.
Шуру очень беспокоит больное сердце Эсфири. Эсфирь за столом еле сидела, было видно, что ей нехорошо. Шура тревожно несколько раз смотрела на нее и как-то робко. Эсфирь раздражительно, резким движением передала Шуре папиросу. Шура не заметила, кажется, нервности и даже неприличия движения, а ведь оно было как удар хлыста. После чая — я, Арсений, Шура и Эсфирь пошли в комнату Шуры. Я села на низкий широкий подоконник. Арсений — на диван Шуры. А Шура подсела к Эсфири на мой диван. Пауза. Телефон позвал Эсфирь. Шура напряженно тиха и очень тревожна. Надо собрать на стол чай. «Ах, как тяжело», — безотчетно сказала Шура и вышла в столовую. Арсений — на диване, а я на окне в полном молчании минут десять. Вошла и легла на диван Эсфирь. За минуту до ее прихода, ушел Арсений, тихо сказав: «Олечка, не уходите ради Бога». Я не ответила ему.
Утром Шура рассказала мне, что вчера в кафе было ужасно. Шура и Эсфирь в кафе за столиком пили кофе. Неподалеку сидел со знакомым Г.Г. — знакомый Саши. Г.Г. посмотрел на Эсфирь, потом на Шуру с головы до ног, медленно, очень плохо и улыбнулся. Сказал что-то своему знакомому. В улыбке Г.Г и во всем его выражении лица было что-то до того отвратительное, непонятно, определенно и непозволительно наглое — не умею даже выразить — наглое, нет, неуважительное, панибратское, подлое какое-то — ужасно, ужасно. Ведь он воспитанный и культурный человек. И не был пьян, что это такое, ведь он знает, что я сестра Саши, как же он посмел, как он мог. Шура едва удержалась от дурноты, едва удержалась на ногах, выходя из кафе. Гадко. Ужасное что-то, как катастрофа. Никто не посмеет сказать маме что-нибудь нехорошее и неприличное обо мне. Мама не позволит и не допустит, если бы и осмелились. Но трудно перенести мысль, что возможны какие-то дурацкие пересуды между собою, за нашей спиной — «у таких родителей — такие дети…». Мне так дорог отец и мама, я настолько уважаю их — мне больно. На все пересуды и суды обо мне мне наплевать всегда, со дня рождения. Но когда задевается отец и мама — невыносимо.
Арсению Шура сказала: «Пока я жива, Эсфирь не будет ходить по чайным и употреблять кокаин».
Ах, что-то темное вьется, не понимаю, в чем дело. Напугал вчерашний знакомый Эсфири. А я и видела его только, когда он прошел через приемную комнату. У него какие-то пыльные и тусклые глаза. И когда он до странности бесцеремонно при мне — вслух обо мне сказал, буквально проходя мимо, как на улице: «Какие у нее небесные глаза». Я вдруг с удивлением подумала, что было бы очень хорошо — взять крепкую палку и как следует стукнуть его. А может быть, и Эсфирь за то, что в дом вошел этот человек. Кто он — не знаю. Нас не успели и познакомить, так быстро я ретировалась назад в столовую.
Филипп Александрович в кабинете читал стихи Арсению. Елизавета Михайловна встала, почти подбежала ко мне навстречу. Весь дом радуется «возрождению» Арсения. После всех этих ужасов его заболевания — он уже два месяца не прикасался к кокаину и после полутора лет молчания и прострации опять начал писать стихи — очень хорошие. Он весь изменился. Прежние стали глаза, по-прежнему стал добр и внимателен к матери, ко всем близким. Он стал лучше ходить, веселый стал, жизнерадостный. Елизавета Михайловна так за него рада и за его мать (свою родную сестру), что эта радость будто залила все тяжелые огорчения ее самой. Лицо Елизаветы Михайловны светится радостью за Арсения. Может быть Университет, режим жизни в семье, клиническое лечение, служба для заработка в Союзе, может быть, все это поможет Арсению «вернуться к себе», стать на ноги. В таких прекрасных семьях, как семья Елизаветы Михайловны, семья ее сестры Екатерины Михайловны — такие ужасные осложнения и с Сашей, и с Арсением. Саша еще держится, он еще так юн, но уже страшно за него, ему, может быть, предстоит участь вроде Арсения! Боже, какое это страшное бедствие — кокаин и все, что вокруг него.
Эсфирь сказала, что она счастлива, что ее отношения с семьей М. сложились хорошо, слава Богу. Шура говорит, что она хочет быть здоровой, хочет жить. И правда, Шура ожила. Она робка и изумительна, все в ней как зеленая трава весной — пробирается к солнцу.
— Олечка, как вы думаете, я участвую в переменах Шуры? Она была так инертна.