Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916—1925
- Автор: Громова Наталья Александровна
- Год: 2010
- Язык: русский
- Год: Эллис Лак
- ISBN: 978-5-902152-83-5
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916—1925». Краткое содержание книги:
Дан развернутый комментарий, приведены редкие, впервые публикующиеся фотоматериалы.
— А вы кого жалеете, красных или белых?
— Ох, всех, ведь все же живые люди. Ох, Господи! Уж скорей бы чья-нибудь взяла, те или другие — все едино озорники, в живых людей стрелять собираются!
До чего же я неграмотна, вместе с Катей нашей так же великолепно разбираюсь кто прав, кто виноват.
Ах, кисельные берега, молочные реки, далеко вы.
Кругом видны из окон зарева, сквозь тяжело занавешенные окна слышны пушечные громы — дрожат стекла. Мы живем на пятом этаже. Женщины и мужчины сидят в домах и не видят света за шторами, портьерами и стенами, пока не разрушатся сами дома. С 28-го октября с каждым днем все громче шагает по Москве История.
«С падением и разрушением царств земных возникают грады невидимые, Божьи. Расцветают религии, искусства, науки».
Пишу сочинение для брата Володи «Дореформенная Русь». И реформенная, и дореформенная, довоенная и военная Русь, теперь уже, кажется, отошла в века, в прошлое.
Не похожи эти октябрьские дни на февральские. Если те (самые первые) дни были солнечно праздничными, эти строгие, суровые дни «Грядущие события отбрасывают тень».
«Не хотела очевидности. Пошла наперекор здравому смыслу на давно намеченную на это число лекцию Бальмонта в зале Политехнического музея[311]. Совершенно пустынный город, вся Тверская до Театральной. Тьма, осколки, битые стекла на тротуарах, штыки. Никто не спросил меня, куда, зачем иду. На Страстной площади (ближе к церкви) печальный, острый и тонкий человек, нервно и как-то странно придыхая, немного задыхаясь, сказал мне, попросил мадмуазель проводить ее. Я пошла быстрее.
— Вы нужны мне. Нужны мне. Но вы смотрите мимо, и не слышите меня.
Я быстро шла, он прошел со мной не более 6-7-8 шагов и отстал. В нем совершенно не было ни наглости, ни навязчивости, ничего «плохого». Может быть, он просто голоден, может быть, ему надо было спрятаться? Не знаю.
В Архиве разговор с Борисом Ивановичем Ивановым о 3000 убитых в Москве, о реальности отвлеченных понятий, о событиях. Здравый смысл, честность и прямота его мысли и речи, как ценный дар жизни мне, а он совсем чужой, незнакомый мне человек, просто сотрудник по работе.
В Москве больше 3000 убитых. Живые встречаются, говорят, делятся своими впечатлениями этих дней. Кипят котлы кипучие, горят костры горючие, и много, много дыма, накипи, пепла и горячих углей. События все эти кажутся мне так огромны и значительны, и не как сами по себе, а как начало каких-то еще более важных, трудных и глубоких. Трудно мне вникнуть в реальность и в значение всего, что происходит. Для меня понятнее и реальнее «отвлеченные понятия» — Красота, Добро, Зло, Жизнь, Смерть. Чувствую всех, кто кругом, ореховыми скорлупками и листьями, попавшими в водоворот, в водопад или в море. И теперь самое главное — этот океан, а не отдельные в нем листочки и скорлупки.
Не была у Добровых со времени октябрьских дней, ничего не знаю о них.
Слушала «шаги истории» — по Москве. Очень плохо, не нравится мне, что ничего не понимаю и не знаю, чему радоваться, на что махать рукой. Другого и жеста нет, в такие дни!
Михаил Владимирович приехал с фронта с офицерами своего полка за достоверными известиями о своих семьях и о Москве. В провинциальных газетах чуть ли не разрушили уже «всю Москву»[312] и чуть ли не срыли до основания весь Кремль, соборы и дворцы. Также вести разносят, видимо, сороки на хвосте.
С Шурой ночной разговор при свечах в канделябрах и бра. Трудно Шуре. Трудно в семье, трудно дому, милому моему добровскому дому. Шуре «уже 25 лет». Духовное одиночество, несамостоятельность, никаких перспектив. Мысль о неизбежности разрыва с Эсфирью. О жизненных и нежизненных людях. О строителях жизни и о «дубовых листочках» и «скорлупках». Если бы был в Москве Александр Викторович было бы легче. Как бы хотелось ей самостоятельности, и уехать из Москвы. Из семьи? — «Да, Олюшка».
311
Лекция Бальмонта в зале Политехнического музея. — В очерке-воспоминании «Кровавые лгуны», впервые напечатанном в газете «Воля России» за 29 мая 1921 г., Бальмонт пишет об этом: «В Политехническом музее, при многочисленной публике, когда Троцкий только еще грозился убийствами, я сказал, что в достойном обществе такого негодяя истребили бы немедленно за одну только угрозу основать правление на убийстве. Аудитория покрыла мою речь рукоплесканиями, — и только. Это было в начале большевизма».
312
…чуть ли не разрушили…«всю Москву»… — Н. Окунев писал в дневнике 10 ноября: «Повреждений в Москве не исчислить. Они и там, где я их видел (в особенности у Никитских ворот, где разбито и сожжено дотла несколько домов, от которых остались одни полуразрушенные стены. Там все погибло в огне: много живущих там и все добро, все имущество от подвалов до чердаков. И дома многоэтажные, с сотнями квартир). В Кремле снаряды попали в Успенский собор, в Чудов монастырь, в церковь 12-ти Апостолов, в малый дворец и вообще, должно быть, пострадал наш Святой и седой Кремль больше, чем от нашествия иноплеменных» (Окунев Н.П. Дневник москвича. 1917–1920. С. 108).