Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы)

Сонюшка, я перечел письмо и остановился, как уже не в первый раз, на мысли — отправлять ли мне его. И все же решил — отправить. Мне кажется, что мои предшествующие письма подготовили тебя к тем итогам, которые я подвел в этом письме. Я уважаю в тебе эту черту — смотреть правде в глаза. Кроме того, искренность — это то, что властно вытекает из характера наших отношений, и она не могла не победить в нашей переписке.

У тебя, может быть, возникает тревожный вопрос, не изменился ли я под влиянием всего пережитого. Не стал ли иначе смотреть на нашу страну, на революцию. Могу тебя совершенно успокоить. Моя личная судьба не может изменить моего отношения к моей родине. И мне нестерпимо больно, что в это напряженное время, вызвавшее и мою изоляцию, я расцениваюсь если не как враг народа, то, во всяком случае, как лицо подозрительное. Когда хочется все силы отдать борьбе с темными силами, поднимающимися против нашей страны, — я нахожусь за частоколом концлагеря! Но что ж делать! Раз судьба решила так — надо терпеть. Вот только надолго хватит ли моих сил, моего здоровья? Если так, как теперь, быть может, и да. Если будет хуже — нет. Вот почему я считаю себя обреченным. Еще раз прошу тебя, моя милая, милая Сонюшка, вдуматься в мои письма, почувствовать мою ясность и способность к тишине. Вчера вечером перед уводом с работ начальник говорил речь. Я его слушал, но не мог не любоваться окружающим. Тучи рассеялись. Зелень — в свете заходящего солнца горела изумрудом. Река тиха, и поверхность ее зеркальна. А небо! Какое это было небо — глубокое, темно-лазурное, и на нем облака самых причудливых форм — как вершины гор — озаренных закатом, уже угасающим, в золотистые и пурпурные цвета, гор — вознесших свои вершины — в глубины неба. И вот под этими облаками, величаво, медленно махая крыльями, проплыл черный хищник, б. м. орел. Я был совершенно захвачен этой симфонией красок и движения. Ты заметь: во всех моих письмах, начиная с описания этапа (помнишь небо и снежные горы с хвоями и Сольвейг у Байкала), всюду небо. Именно только небо действует здесь на меня с прежней силой. Вспомни еще раз небо, описанное Толстым в «Войне и мире» (Андрей Болконский на Аустерлицком поле) и в «Анне Карениной» (<небо> Левина на сене и встреча с Кити, возвращавшейся из‐за границы). А вот реку, луга, рощицы я не чувствую с прежней силой. Быть может, тут играет роль то, что я законвоирован[467]. Итак, Сонюшка, я буду жить, пока есть силы, и воля к жизни, верю, не ослабнет у меня. На темы этого письма не отвечай[468], сообщи только, что письмо в связи с годовщиной нашей разлуки получила.