Электронная книга - «Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы)». Краткое содержание книги:
Николай Павлович Анциферов (1889–1958) — выдающийся историк и литературовед, автор классических работ по истории Петербурга. До выхода этого издания эпистолярное наследие Анциферова не публиковалось. Между тем разнообразие его адресатов и широкий круг знакомых, от Владимира Вернадского до Бориса Эйхенбаума и Марины Юдиной, делают переписку ученого ценным источником знаний о русской культуре XX века. Особый пласт в ней составляет собрание писем, посланных родным и друзьям из ГУЛАГа (1929–1933, 1938–1939), — уникальный человеческий документ эпохи тотальной дегуманизации общества. Собранные по адресатам эпистолярные комплексы превращаются в особые стилевые и образно-сюжетные единства, а вместе они — литературный памятник, отражающий реалии времени, историю судьбы свидетеля трагических событий ХХ века.
30-го. Дожди, дожди. Грязь — непролазная. Ощущение мокроты во всем теле.
31-го. Возвращаемся по большой дороге понурой толпой. Какая грязь! Земля словно клеем смазана, и ноги приходится отдирать, переступая по ней. Коров мы уже не встретим. Темнеет. В сумерках растворились далекие горы. В темноте виднеется белый платочек. И вот передо мною из мглы вырастает твой облик. Я вижу твое лицо; различаю даже улыбку. Словно электрический ток проходит через все тело. Губы шепчут: «Сонюшка, как давно я ждал тебя!» Платочек приближается. Я различаю тупые черты равнодушного, чужого лица. Там дальше во мгле несколько огоньков. Это огни нашего лагеря. День кончился.
1-го/IX. Надвигается 5-ое сентября. Когда я перейду эту грань и пройдет больше года, как оборвалась наша жизнь, мне кажется, что прошлое мое отойдет от меня еще дальше. Я скажу себе привычную за последнее время фразу «а еще год тому назад», и теперь я буду уже упираться в тюрьму.
Еще об окружающих людях. Я думаю, что там, на воле, они были много лучше. Это не те, которых возвышают несчастья. Ты знаешь, у Глеба Успенского «Власть земли», в которой он связывает моральную жизнь крестьянина с его трудом над землей. Мне кажется, что подавляющее число людей, оторванных кто от земли, кто от станка, кто от письменного стола — т. е. от своего привычного и, быть может, любимого дела, морально расшатываются. Это усугубляется еще отрывом от среды и в особенности от семьи. И образуется тот психологический облик, столь малоутешительный, который представляют мои товарищи по бараку, я уже не говорю о шпане. Для моральной жизни нужно твердое бытовое и привычно трудовое русло. Тогда душевная жизнь может струиться чистыми водами. Без него душа заболачивается.
Думал я еще вот над чем. Не кажется ли тебе, что женщины (за редкими исключениями) не ценят моральную чистоту мужчин как определенный душевный строй. Она если и ценится, то лишь как гарантия верности, т. е. корыстно. Женщина охотно прощает мужчине его прошлое («быль молодцу не в укор»), лишь бы он был верен в будущем. При этом эта «быль» приобретает даже особую ценность. А вот, как мне кажется, мужчины ценят в женщине чистоту — бескорыстно, преклоняются перед ней, как перед моральной силой. Инстинкт разрушения, быть может, нередко толкает их — на соблазн чтимой и любимой. Но это уже другая сторона мужской души, которая, как ни странно, может уживаться с первой. Что ты об этом думаешь? Ты писала мне о том, что нет у тебя плеча, чтоб склонить голову. Ах, Сонюшка, Сонюшка, как я тоскую о твоем плече, в особенности правом.
Ну, кончаю. Из Детского все нет писем. Да и твои что-то задержались.
Целую тебя, моя любимая. Твой и здесь —
Коля.
Сегодня читал о похоронах Станиславского (без кремации!) в Ново-Девичьем, рядом с Чеховым. Так щемило сердце[471].
5 сентября 1938 г. Ст. Уссури
Дорогая Сонечка, ставлю эту дату на письме, а в душе такая боль! Годовщина черного дня. Я даже не могу сказать в утешение — годом меньше, т. к. конца не вижу. Я не хочу вспоминать подробности; их забыть нельзя, каждая деталь этих последних часов жесткой чертой врезалась в память. Я хочу только отметить, что вечер у нас был тихий. Сережа лежал больной. Показывал нам карточку девушки с длинными косами, которая нам понравилась. Я дочитывал вслух «Вишневый сад». Хотелось музыки. Мне нездоровилось. Но и ты была уставшая. Решили раньше лечь. На завтра в проекте была Фирсановка. И вдруг звонок, чужие шаги и твой голос: «Колечка, это к тебе». Я до сих пор слышу тон этих слов. Кончился уже «Вишневый сад». Все ушло от Фирса — жизнь ушла. Эх ты, недотепа, а еще хотел жить в «Соловьином саду»[472]. Да из ясного неба удар молнии и… конец.
В муке переживаю я наступление этой черной годовщины. Я гоню воспоминания. Но они, как рой оводов, преследуют меня и жалят. Мне так сейчас нужны твои письма. Но вот уже больше недели, как их нет. Ах, как помогло бы мне сейчас письмо от тебя, как пожатие дружеской руки, как поцелуй любимой. И хотя я привык к этим, в сущности, небольшим перерывам, но всякий раз какая-то смутная тревога обволакивает душу. Вчера была почта, в бараке читали письма, я был так уверен, что будет и мне.
Дожди у нас кончились. Вернулись ясные дни. Дорога просохла. Но река Уссури разлилась сильнее, чем в половодье. Она затопила луга, где мы резали дерн. Вода подступила к нашей стройке. Куда ни посмотришь — всюду блестит среди невысоких дерев и кустарника — голубая вода. Там, где за зелеными сопками синеют горы, стало похоже на фьорд, усеянный шхерами. Солнце уже не так греет. Ночи прохладные. Молодая луна. А днем — в воздухе седые пряди бабьего лета — вестника осени — серебрятся в лучах солнца. Где-то ты, вот сейчас, в данную минуту. У вас полночь. Вероятно, спишь. А может быть, ты уже в отпуску. Поехала в Михайловское и Ленинград! Как бы мне хотелось этого! А осень так хороша в Михайловском и в окрестностях Ленинграда. Я говорю, конечно, о ранней осени. Как у тебя со службой и с курсами для взрослых? С грустью узнал из одного из твоих последних писем, что пропавшая твоя карточка относится к прежним годам — и прислать другой экземпляр невозможно. Очень хочется просить тебя вместо посылки как-нибудь прислать мне твой портрет в моем любимом зимнем платье, снятый у хорошего художника-фотографа. Но боюсь, что опять пропадет. Из дому писем все нет как нет. Как определился учебный год Сережи? Это ужасно волнует меня! Если детям запрещена переписка со мною, то отчего меня не предупредили, написав тебе об этом?
вернуться
471
Письмо перлюстрировано: внутри конверта запись: «Н. П. Анциферов. К.‐р. 10 л.»
