Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916—1925
- Автор: Громова Наталья Александровна
- Год: 2010
- Язык: русский
- Год: Эллис Лак
- ISBN: 978-5-902152-83-5
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916—1925». Краткое содержание книги:
Дан развернутый комментарий, приведены редкие, впервые публикующиеся фотоматериалы.
С Вавочкой буду переписываться, но если она на зиму останется в Киеве, это, может быть, и хорошо для нее. Мне почему-то кажется, что Москва была бы трудна ей. Не представляю почему, но так. Мне, может быть, будет и трудно внешне, а внутренне свободна и более собранна. Ну, посмотрим, послушаем не только себя, но и жизнь, — что она еще скажет и что продиктует.
Наталья Дмитриевна начинает сызнова жизнь. Я не стала расшифровывать, что именно это значит, но поцеловала ее кротко и нежно и сказала — в добрый час. Дай вам Бог счастья и радости.
Михаил Владимирович где-то под Галичем. Он попал в полосу стратегического отступления, не в самый ад. Последнее его письмо было бодрое и светлое. Пишет, что в армии кончились траурные дни и чувствуется творческое начало, повеяло новым духом.
Когда Наталья Дмитриевна говорила о Михаиле Владимировиче, руки у нее были, как трепетные птицы. Если бы поймать птичку и если бы она наверно знала, что ей не опасно и не больно, все-таки она боится и у нее сердце бьется — само не знает, от чего. И была Наталья Дмитриевна вся такая свежая, милая, что показалась мне прекраснее всех красавиц на свете. Завтра утром она принесет мне свою книжку о свободе совести. Она съездит на дачу, а потом — работа и жизнь.
У Шуры — Эсфирь. Шура познакомила нас. Жаль, что мне сейчас же надо уехать, я зашла попрощаться перед отъездом.
— Мы еще увидимся, — сказала я Эсфири.
— Надеюсь, мы часто будем встречаться, — отвечала она. Не знаю, добра ли, умна ли Эсфирь. Но не это важно в ее существе. Четкая, ловкая, изящная. Почему-то не показалось, не показалось странным, что она в мужском костюме. На одну секунду было чем-то очень неприятно, что она напомнила «Вакха» да Винчи и еще портрет Ван Дейка (мужской портрет). Но это было так неприятно, что я в ту же секунду забыла это. Шурочка потихоньку застывала и таяла. Эсфирь — толчок к жизни. Хорошо это или плохо для Шуры? Если этот странный толчок тыкнет Шуру к жизни — хорошо. Если от жизни — плохо.
«От ветра искры гаснут, огонь горит сильнее» (это у Шекспира). — Сохрани Бог Шурочку. Она сошла с мертвой, какой-то остановки. Куда придет, куда выйдет? Почему-то все-таки тревожно. Надо еще посмотреть, что это за явление — Эсфирь.
Шуре плохо. Галлюцинации, кошмары, какие-то все сны наяву. Когда она говорила об этом мне и своему отцу, доктору Филиппу Александровичу, говорила об отчетливом и остром сознании, что это все болезненные и нервные явления. Ни на секунду не теряет сознания, этой грани.
Я зашла к Добровым ненадолго, по дороге домой. Шура вышла ко мне из ванной с намыленной головой, в чалме из полотенца.
— Олюшка, мне очень плохо, физически плохо, может быть, понадобится полечить нервы, вы не бойтесь, это все поддается лечению, я не распускаюсь.
Шла пешком с Пречистенки до Рязанского вокзала. Небо в каменных берегах домов — голубая текучая река с облаками. Елизавета Михайловна поехала на вокзал, встретить Марию Александровну Сутырину. Мария Александровна очень больна, уже смертельно.
После службы, в Архиве Земского Союза на даче в Подосинке копаю картофель в огороде одной соседки. А в Москве слушаю стихи Блока, Сологуба, Гумилева, Андрея Белого, Ахматовой, Пушкина и Лермонтова. Жаль, что Шура не любит Гумилева — у него очень хорошие стихи. Шурочка читает мне все, что она, или я, или Филипп Александрович находим прекрасного порознь. Стихи и картошка в чужом поле — это совсем не декадентствующая барышня, вроде северянинских всяких Лиль и Нелль: «В будуаре напудренной Нелли, где под пудрой — молитвенник, а на ней — Поль де Кок»[300]. Боже мой, какая двухвершковая дребедень и пошлость, как мог так замусориться человек, поэт с, несомненно музыкальным даром стиха? Какой-то прилавок с парфюмерией! Федор Константинович как-то сказал: «Все эти Бальмонты, Северянины…». Я его чуть не стукнула! Заступилась за Бальмонта. Да, стихи, картофель, архив — вся жизнь. После дачи буду жить, кажется, с Ниночкой, у Залесских — ее родственников.
Почти до утра не спали мы трое — Шурочка, я и Эсфирь. Под утро я заснула почти, в полусне слышала, как Эсфирь сказала Шуре очень тихо: «Прекрасная девушка — вся, как голубой хрусталь». Шура была горячо рада, она боялась, что мы не понравимся друг другу. А Эсфирь — я как-то не подумала, что она человек, а «это явление», толчок с мертвой точки Шуры. В этом смысле приветствую ее в жизни Шуры, хоть и не понимаю, как этот мальчишка, хоть она и женщина, ухитрился быть толчком к жизни. Что-то он — не то схитрил, не то попритчился.
300
…«в будуаре напудренной Нелли…» — Стихотворение Игоря Северянина «Нелли» (1911), вошедшее в его книгу «Громокипящий кубок» (М.: Гриф, 1913).