Электронная книга - «Конец партии: Воспламенение (СИ)». Краткое содержание книги:
- Попробуй, - Нора подула на ложку и протянула ее к моему раскрытому рту, и тут я услышала хлопок входной двери.
- Это наверняка Максим! - Нора чуть не расплескала горячий суп мне на ногу, но я успела перехватить ложку, и подруга тут же выскочила за дверь. Я вспомнила о том, что Робеспьер хотел о чем-то поговорить, потом подумала, что это подождет, и шумно осушила ложку, как вдруг от порога послышалось:
- Вы не забыли, о чем я говорил, Натали?
Что ж, по его мнению, разговор подождать не мог. Безразлично пожав плечами, я оставила ложку на столе и послушно последовала вслед за Робеспьером в его кабинет. Мне уже давно не приходилось тут бывать, но за это время в обстановке ничего не изменилось: кажется, даже стопки бумаг, которыми был заставлен стол, не сдвинулись ни на сантиметр. Уже не дожидаясь приглашения, я опустилась на стул.
- Я слушаю, - свою статью я на столе не увидела и начала невнятно беспокоиться, мало ли что могло прийти Робеспьеру в голову. - Вы о чем хотели поговорить?
Он ответил не сразу - так посмотрел на меня из-за своих холодно блеснувших очков, что мне стало не по себе. Помнится, Огюстен говорил, что до начала своей политической карьеры его старший брат был адвокатом - так вот, наверное, когда он так смотрел на прокурора, тот убегал с воплями ужаса.
- Ваша статья, - наконец медленно начал Робеспьер, не отрывая от меня взгляда, будто в стремлении загипнотизировать. - Я ее прочитал.
Я оживилась:
- И как? Вам понравилось?
Максимилиан поджал губы. Кажется, он не готовил ответ на такой вопрос.
- Сложно говорить, понравилось мне или нет, - наконец сказал он осторожно, будто каждое слово было для него, как шаг йога по иголкам. - У вас есть талант, это несомненно. Сомнения у меня по поводу другого - правильно ли вы его употребляете.
Последняя фраза была произнесена той неопределенной интонацией, которая не давала возможности понять, спрашивает он или утверждает. Еще не понимая, почему, но чувствуя, что сейчас что-то будет, я поерзала на стуле - тот неожиданно показался мне ужасно неудобным.
- А что? - наконец спросила я, расхрабрившись.
- Понимаете, Натали, - заговорил Робеспьер, сцепляя руки в замок и облокачиваясь на стол; я непроизвольно вжалась в спинку стула, - я верю, что вами руководили исключительно благие намерения, но некоторые части вашей статьи показались мне… спорными.
- Какие, например?
- Например, та, где вы утверждаете, что стремление казнить людей вытекает из истерии, глупой и опасной, - в голосе Робеспьера звучала легкая прохлада, за которой легко можно было почувствовать еле уловимое дыхание угрозы. - Конечно, вы не имели в виду ничего дурного, но, если вы опубликуете это, то очень многие могут усмотреть в ваших рассуждениях сомнения в революционном правосудии.
“Опасность”, - мигом стукнуло у меня в голове. В статье я без конца повторяла слово “благоразумие” и сейчас ясно понимала, что самым благоразумным для меня будет шумно откреститься от своих слов, уйти и никогда больше не вспоминать ни свою статью, ни этот разговор. Года два-три назад я бы так и сделала. Обязательно.
- А почему бы нет? - возразила я, позволяя себе немного расслабиться и даже закинуть ногу на ногу. - Вы же не будете утверждать, что не было казнено ни одного невиновного.
Лицо Робеспьера осталось бесстрастным.
- Конечно же, я буду это утверждать, - произнес он, как нечто само собой разумеющееся. - И посоветовал бы вам принять мою точку зрения.
Одного последнего заявления было достаточно, чтобы я ощетинилась.
- А если я с ней не соглашусь?
Тишина, повисшая между нами, почти зазвенела от напряжения, как натянутая нить. Достаточно было всего одного неловкого слова или движения, чтобы ее перерезать, и что будет потом - я представить не могла, потому что за этой гранью не было ничего. Только пустота, черная и бездонная - та самая, которую я видела воочию в камере федералистов в Консьержери.
- Натали, - Робеспьер заговорил вновь, будто бы с усилием, - вам не стоит рассуждать на эту тему в таком ключе, поверьте мне. Нет ни одного доказательства, что был осужден хоть один невиновный.
- Хотите, - вдруг предложила я с непонятным азартом, - я вам их достану?
- Вам действительно хочется вернуться к Фукье-Тенвилю?
Я посмотрела на него, как в нашу первую встречу, и ощутила, что во мне снова поднимает голову страх - тот самый, который я испытала, встретившись в Консьержери с этим человеком, неказистым, бледным и сосредоточенным. В его облике и тогда не было ничего угрожающего, но одного взгляда мне хватило, чтобы почувствовать исходящую от него опасность. А чутье, как я уже упоминала, редко подводило меня.
- Ну что вы, - я нервно рассмеялась и вдруг обратила внимание, что сижу, до боли в костяшках пальцев сжав край столешницы, - я же говорю гипотетически, верно? Не собираюсь же я прямо сейчас идти в Консьержери…
- Конечно, не собираетесь, - охотно согласился Робеспьер. - Вы должны пообещать мне, что нигде и никогда не опубликуете то, что написали. Ради вашего же спокойствия и безопасности.
Его глаза, странно побелевшие, смотрели мне, казалось, прямо в душу, и не было ни одного способа закрыться от этого взгляда. Я коротко выдохнула, выпуская ни в чем не повинный стол. Напряжение спало, но совсем чуть-чуть, я ощущала, что всего несколько неосторожных слов вновь натянут его до предела.
- Ну, хорошо, - ответила я, будто принять решение мне ничего не стоило, - если вы так настаиваете - обещаю…
Он заметно успокоился, даже черты его лица словно смягчились, а из взгляда почти ушел неживой, стальной блеск.
- Я вовсе не запрещаю вам продолжать писать, - заявил Робеспьер уступчиво, видимо, чтобы подсластить пилюлю. - Просто вы, с вашими способностями… почему бы вам не написать что-нибудь более лояльное?
- Лояльное кому? - резко спросила я и вновь не уследила за языком. - Вам?
Я ожидала, что сейчас он точно выйдет из себя, но этого неожиданно не произошло. Он удивился, совсем не наигранно:
- Мне? При чем тут один я? Я имел в виду правительство, Комитеты…
- Мне жаль, - сказала я и поднялась со стула, - но я никогда не писала ничего лояльного правительству.
Он посмотрел на меня снизу вверх с видимым сожалением.
- Возможно, вам стоит попробовать?
Мне стало мерзко, почти как при давешнем разговоре с Эбером, и я ушла из кабинета, ничего не ответив.
Шел проливной дождь, и я торопилась домой от Клода, ощущая, как мокрые волосы липнут к шее. Поднятый воротник не спасал - по спине все равно ползли холодные капли, и я передернулась, когда меня обдал порыв ветра с Сены, поспешно скрылась от него в переулки возле Лувра. И угораздило же меня забыть зонт… хотя еще утром ничто не предвещало ливня - на небе не было ни облачка, и я даже представить не могла, что уже к полудню небо затянет тучами, которые, помедлив немного, решат окатить город холодным душем.
Матерясь про себя, я выскочила на улицу Сент-Оноре и, заслышав шум, ощутила, как у меня внутри все заворачивается в спираль. Это был знакомый шум, шум телег с приговоренными, которых везли к месту казни - последнее время мне частенько приходилось слышать его, а привыкнуть не получалось. Я не знала, как вообще к такому можно привыкнуть.
Сегодня их было совсем немного - всего несколько человек, уместившихся в одну-единственную скрипящую телегу. Я опустила взгляд - не могла смотреть на их лица.
- Натали!
Окрик стегнул меня, как длинная и тонкая плеть. Я вскинула голову, не веря, что слышу знакомый голос.
- Натали! - истошный крик повторился, и у меня помутилось в глазах, когда я поняла, что кричат мне из телеги. А еще спустя секунду я поняла, кто кричит, и почувствовала, как тело становится ватным.