Электронная книга - «Конец партии: Воспламенение (СИ)». Краткое содержание книги:
- Что такое?
- Да ничего, просто часы у вас красивые, - сказала я немного растерянно, не понимая, чем вызвана его внезапная подозрительность. Он недолго смотрел на меня, будто ожидая, что я сейчас выдам какой-то секрет, а потом, отвлекшись и приобретя свой обычный рассеянный вид, принялся выбивать трубку.
- Я бы на вашем месте больше сюда не приходил, - вдруг сказал он. - Вы разозлили Эбера, а это может быть опасно.
- Я и не собиралась, - пожала плечами я. - И, если что, он меня тоже разозлил. И это может быть опасно для него.
Бийо посмотрел на меня, как на ребенка, угрожающего игрушечной шпагой:
- Действительно?
- Знаете, - я немного обиделась, что меня не воспринимают всерьез, - у меня были неплохие учителя.
- В этом я не сомневаюсь, - ответил он и внезапно улыбнулся. - Удачи вам.
- Вам того же, - ответила я и, осознавая, как медленно выстраивается в строгий и ровный ряд ворох мыслей в моей голове, скрылась.
Окончательно моя идея, как поступить, созрела только к следующему дню. Впервые со дня убийства Марата я натащила к себе в комнату писчей бумаги, чернильницу и целых два пера - на случай, если одно придет в негодность, в моих неумелых руках они регулярно ломались, - и принялась за работу. Я не знала, где буду публиковать то, что получится в итоге, но злорадно усмехалась при мысли, какое лицо будет у Эбера, когда он это прочитает. Сначала я хотела взять за основу последний номер “Дюшена” и разобрать его по кирпичикам, высмеять и выставить напоказ все его нелепости, но с первой же секунды поняла, что буду писать, ни на что не опираясь и не называя имен: те, к кому будет обращена статья, и так все поймут. Несколько часов кряду я не отходила от письменного стола, проигнорировав обед, и к вечеру вся моя комната была усеяна скомканными, запятнанными листами, а руку мне нехорошо сводило при каждой попытке сжать пальцы, но статья была готова, и она, как мне показалось, была великолепна. Озаглавила я ее, чувствуя себя почти гением, просто и лаконично: “Что делать?”.
К ужину я почти опоздала, но это не испортило моего настроения. Сразу после того, как с едой было покончено, я устроилась в гостиной и принялась, наслаждаясь каждой строчкой, перечитывать написанное. За этим занятием меня застал вернувшийся с вечернего заседания Робеспьер.
- Добрый вечер, - поздоровался он, с легким удивлением глядя на мои перемазанные в чернилах руки. - Что это у вас?
- А, вечер добрый, - я собрала листы, разложенные рядом на диване, и сбила их в стопку, - да так, написала тут кое-что…
- Вы снова пишете? Поздравляю, - устало сказал Робеспьер, опускаясь рядом со мной; я была настолько увлечена, что даже забыла про свое вечное желание отодвинуться от него подальше. Мне хотелось, чтобы он спросил еще что-нибудь про статью, но он примолк и замер, закрыв глаза и, кажется, мгновенно задремав. Тут же прибежала Нора, неся в руках еще одну чашку, но Максимилиан, увидев ее, жестом отказался:
- Спасибо, но я, наверное, пойду сейчас в кабинет.
- Ты снова работаешь? - разочарованно протянула Нора; уголки ее губ горестно опустились. - Мне кажется, тебе надо поспать…
- Я знаю, знаю, - вздохнул Робеспьер, с явным сожалением поднимаясь с мягких подушек. - Но мне нужно просмотреть еще массу бумаг. Я буду благодарен, если ты принесешь чай наверх.
- А ужин?
- Спасибо, я не голоден.
Надув губы, Нора удалилась обратно в кухню. Робеспьер посмотрел на меня, затем на листы в моих руках, и этого взгляда мне было достаточно, чтобы вцепиться в него мертвой хваткой:
- Может, вы хотите прочитать?
- М-м-м, Натали, - Робеспьер явно давил зевки, - я даже не знаю… впрочем, давайте, завтра у меня найдется время…
Не тратя больше времени на слова, я впихнула ему в руку свой шедевр и, довольная собой донельзя, растянулась на диване. Со страдальческим видом Робеспьер оценил количество страниц, но, судя по облегченному вздоху, он ожидал большего: поблагодарил бы Марата, научившего меня лаконизму.
- Там немного, - сказала я.
- Да, я заметил, - Максимилиан скользнул сонным взглядом по листу. - Думаю, я быстро с этим справлюсь.
Аккуратно сложив бумаги вдвое, он ушел к лестнице. Я слышала, как почти неслышно скрипят ступеньки под его невесомыми шагами, а затем на втором этаже тихо хлопает, закрываясь, дверь кабинета. Я знала, что свет там будет гореть до поздней ночи: сколько раз видела, вставая по ночам, желтоватую дрожащую полоску, выбивающуюся из-под двери. Это давало мне надежду, что Робеспьер не изменит своим словам и действительно быстро справится с чтением, а потом статья вернется ко мне, и совсем скоро ее будет читать весь Париж. Представив себе, каким будет лицо Эбера, когда мое сочинение попадет к нему в руки, я усмехнулась. Как жаль, что в этот момент я не буду стоять рядом с видеокамерой…
На следующее утро я, собираясь на занятие к Клоду, встала рано, и столкнулась с Робеспьером в дверях. Лицо его, когда он меня увидел, стало необыкновенно серьезным, чему я поразилась: раньше я видела его таким только на трибуне.
- Вы будете дома сегодня вечером? - неожиданно тихо спросил он. - Нам надо поговорить.
- О чем? - удивилась я. - Вы прочитали статью?
Робеспьер прикрыл на секунду глаза, будто это могло его от чего-то отгородить.
- Да, прочитал. О ней мы и будем разговаривать. Но не сейчас, Натали, я опаздываю.
Я недоумевала, что могло стать причиной такого настроения, но, прежде чем я рот успела открыть, Максимилиан шагнул за дверь и был таков. В смешанных чувствах я провела занятие, безуспешно попыталась вбить в голову нерадивому ученику очередную порцию задач, заработала еще несколько ассигнатов и, обзаведясь по дороге половиной бутылки вина, отправилась домой.
С каждым днем становилось все холоднее, и я понимала, как сильно скучаю по друзьям. Огюстен исправно присылал письма, как и наказал ему брат, каждую неделю, причем отдельная стопка листов предназначалась для Максимилиана, а отдельная - для меня. Каждое написанное слово дышало теплом, но они все равно не могли согреть так, как объятия того, кто писал их. Антуан писал много реже, но тоже помногу, в основном восхваляя собственные подвиги и стараясь обнадежить, что теперь-то, когда он навел порядок, ненавистные австрийцы точно будут отброшены. С присущей ему непосредственностью описывал он и тех, с кем ему приходилось служить. Например, один из пассажей гласил: “Есть тут один парень по фамилии Дезе, талантливый необыкновенно, но какой-то малахольный. Баб боится, как огня. Я при нем один раз на что-то такое намекнул, так на его щеках, наверное, яичницу жарить можно было. И что, спрашивается, они ему сделали? Может, у него какое-то потрясение с детства?”. Робеспьер только головой качал, читая такие письма, а я не сдерживала хихиканья и потом подолгу представляла себе, как рада буду, когда эти двое наконец-то вернутся, и все будет, как прежде. Без них жизнь казалась мне неимоверно тоскливой: не с кем было сходить развлечься, когда становилось совсем скучно, не с кем обсудить последние новости, не с кем обняться, когда ко мне ночью приходил страшный сон.
А кошмары мне последнее время снились часто. Последний я помнила с такой четкостью, словно он был реален: отрубленная голова Бриссо, которая смеялась надо мной и говорила почему-то голосом Робеспьера: “Давайте договоримся, вы не будете пытаться врать мне”. Слова ее отдавались эхом у меня в ушах, и я в страхе пыталась убежать, но, куда бы я ни поворачивалась - передо мной все время возникала эта жуткая говорящая голова, повторявшая, как заводной механизм, одну и ту же фразу. В конце концов мне удалось сбросить с себя сон, как сбрасывают тяжелое, давящее одеяло, я очнулась, часто дыша, будто и впрямь куда-то бежала, но до самого утра заснуть так и не смогла. Бонбона, его теплых рук и успокаивающего голоса мне не хватало - чем дальше, тем отчаяннее.
Погруженная в печальные мысли, я добралась до дома и остаток дня провела, помогая Норе готовить суп. С продуктами в последнее время было все тяжелее и тяжелее, поэтому тот получался больше похожим на похлебку, но это было лучше, чем ничего, особенно когда Нора открывала маленький ящик, где хранились какие-то ароматные травы, и бросала одну веточку в кипящую кастрюлю - тогда кухня наполнялась поистине божественным запахом, и нам приходилось закрывать окно, чтобы он не шел на улицу.