Электронная книга - «Конец партии: Воспламенение (СИ)». Краткое содержание книги:
Пустота провожала меня тихим многоголосым смехом.
Утром меня разбудило пение. Я поначалу перевернулась на другой бок, слишком сонная для того, чтобы определять источник звука, но спустя секунду подскочила, как ужаленная. Пели на улице - там же, где доносился шум толпы, цокот копыт и пронзительный, но заглушаемый куплетами скрип телег.
Конечно же, это были они. Они ведь не могли не совершить напоследок что-нибудь подобное.
Те, кого везли в телегах к эшафоту, горланили во весь голос “Марсельезу”. Я распахнула окно, чтобы высказать им все, что я об этом думаю, но все слова застряли в горле, когда я увидела, что ставни всех близлежащих домов наглухо закрыты. Взгляды тех, кто ехал в телегах, мигом приковались ко мне, и меня будто пронзила сотня отравленных стрел.
- Твою ж мать, - пробормотала я вполголоса по-русски, отступая. Тут волосы мои взметнул порыв налетевшего ветра, в котором мне на секунду почудилось смрад дыхания смерти, и я, на секунду ощутив себя невесомой пушинкой, едва не потеряла равновесие. Силы снова подойти к окну, чтобы закрыть его, у меня нашлись не сразу, и когда я это сделала, процессия уже удалилась.
“Никогда, - металось у меня в голове что-то невразумительное, - никогда больше, ни за что”.
В небе послышался удар грома, и сырой ветер снова завыл в переулках. Собирался дождь. В Париж пришла осень.
========== Глава 18. Правосудие и справедливость ==========
Последние слова Бриссо не выходили у меня из головы. Спустя неделю после нашего странного прощания я поймала себя на том, что все время обдумываю их - за скудным завтраком или объясняя Клоду хитросплетение очередной теоремы, прихлебывая вечерний чай или пытаясь увлечь себя книгой, - и поняла, что больше так продолжаться не может. Что-то надвигалось, что-то огромное, темное и пугающее, и предчувствием этого дышало все, даже погода: я не могла вспомнить, когда последний раз улицы Парижа освещало солнце, много дней небо было непроницаемо-серым и казалось набухшим, лишь одного удара грома хватало ему, чтобы разразиться густым и хлестким ливнем. Не могла не чувствовать надвигающуюся угрозу и я - пусть мои писательские таланты весьма скромны, но то, что называется чутьем, во мне за несколько лет работы пробудилось в полной мере. Поэтому я, неожиданно для себя, решила последовать данному мне совету и в тот же вечер, облачившись в свой “маскировочный”, как я его называла, костюм, оставленный мне Маратом, отправилась в клуб кордельеров.
Внутрь меня пустили без проблем - секьюрити у входа даже не удостоили меня вниманием. В зале, как всегда, было невероятно много народу, и сквозь витавший в воздухе гул я плохо слышала, о чем кричат с трибуны. Одно я знала точно: голос оратора был мне знаком.
- Кто выступает? - спросила я, пихнув локтем какого-то мужика.
- Папаша Дюшен! - ответил он, даже не повернув головы в мою сторону.
Я почувствовала, как у меня будто бы начинают ныть сразу все зубы. “Папаша Дюшен” действительно был мне знаком - газета, от которой за километр разило вульгарщиной, была прямым конкурентом “Публициста Французской республики”, и последний, увы, еще летом начал безнадежно проигрывать напористому, резкому, не следящему за словами противнику. Марат, конечно, отзывался о редакторе “Дюшена” со всем возможным снисхождением в голосе, но я не могла не видеть, как он бесится подчас по его поводу.
- Можешь убраться к папаше Дюшену, - любил повторять он, когда мы в очередной раз не сходились во мнениях, - там тебе самое место.
Или:
- Ты действительно думаешь, что я буду печатать эту чушь? Или лучше к папаше Дюшену, может, после такого он закроется!
Я настолько увлеклась воспоминаниями, что забыла на минутку, где нахожусь, и только когда кто-то наступил мне на ногу, смогла вернуться в реальность и принялась активно работать локтями, протискиваясь к трибуне. Кто-то осыпал меня проклятиями, но мне не было до этого никакого дела: хотелось взглянуть хоть одним глазом на того, кто последнее время начинал задавать тон не только в клубе кордельеров, но и на улицах Парижа. Все чаще я слышала упоминания об этом человеке, экземпляры газеты которого ходили по рукам: после гибели Марата ничто не мешало “Дюшену” раскрутиться на полную, а ее редактор не производил впечатления человека, который будет упускать подвернувшуюся возможность. Немного пошевелив мозгами, я даже смогла вспомнить его имя. Жак Рене Эбер.
- Что бы мы делали без гильотины? - как раз в этот момент крикнул он, сорвав гром аплодисментов. - Без нашей благословенной национальной бритвы?
Я снова вспомнила гремящие телеги, едущие по улице Сент-Оноре, и содрогнулась всем телом. Но чудовищно было не столько то, какие вещи произносил Эбер. То, что его поддерживали единогласно, было намного хуже.
- Все они, - воодушевленно продолжил он, - аристократы, спекулянты, бриссотинцы… Все они заслуживают лишь одного!
- Смерть им! - заорал кто-то с заднего ряда.
- Смерть! Смерть! - громыхнуло под сводами многоголосым эхом. Одна я, охваченная страхом и отвращением, не нашла в себе сил раскрыть рта, а через секунду поняла, что Эбер нашел меня взглядом и смотрит, не отрываясь. С такого расстояния я не могла увидеть выражение его глаз, но меня все равно пробрало холодом, будто я находилась не в душном, наполненном людьми помещении, а в глухом погребе, одна в четырех стенах, покрытых налетом инея. Толпа вокруг меня продолжала бесноваться, но меня уже ничего не волновало: вместе с приступом внезапной тошноты пришло и осознание, что с меня довольно. Тут я видела и слышала достаточно. И я начала пробираться обратно к дверям.
Я слышала, что про Эбера многие говорят: вот новый Марат, достойный продолжатель его дела. Теперь я поняла, что делать такие сравнения могли лишь люди, которые не знали ни одного, ни другого.
Домой идти не хотелось, и я решила прогуляться немного по саду рядом со старой церковью. Я свернула на первую попавшуюся аллею, оказавшуюся пустынной, и неторопливо двинулась вперед, глядя куда-то в пространство перед собой, как вдруг за моей спиной послышались чьи-то мелкие и торопливые шаги. Обернувшись, я обомлела. Ко мне приближался Эбер.
- Я думал, вы ушли, - голос у него, когда он не вопил, оказался приятный и вкрадчивый, разве что немного хриплый, - очень торопился, хотел поговорить.
- О чем? - прохладно осведомилась я, недоумевая, что этому человеку могло от меня понадобиться. Увидел, что я молчу, а не ору со всеми, и решил разоблачить меня как контрреволюционера? Нет, тогда бы он сделал это еще в клубе, чтобы все слышали, а не наедине.
- Пройдемся? - предложил Эбер, бегая взглядом по моему лицу; я невольно поежилась, но кивнула:
- Почему нет.
На аллее, кроме нас, не было ни единого человека. Я слышала где-то в отдалении нестройный хор мужских голосов, но они доносились с дальней от нас стороны сада, и поэтому никто не мешал нам разговаривать. Эбер шел рядом со мной, сложив руки за спиной, и улыбался беспрерывно, что придавало ему удивительно благообразный вид.
- Как к вам лучше обращаться? - спросил он, чуть усмехаясь. - “Гражданин” или “гражданка”?
Я вспыхнула, хотя, казалось бы, должна была давно привыкнуть, что мой неуклюжий маскарад вряд ли может кого-нибудь обмануть. Эбер мигом заметил мою досаду.
- Нет, нет, - засмеялся он, - дело вовсе не в вашем внешнем виде. Просто у меня, представьте, тоже есть осведомители. И они мне рассказали много интересного в свое время.
- Так вы, получается, мной интересовались? - мигом напряглась я. Эбер с покаянным видом развел руками:
- Это так. Хотелось узнать, что это за… огненная девица рядом с Другом Народа. Никаких дурных намерений, только это.
Странно, как он умудрялся располагать к себе. На что я была настроена не верить ни единому его слову, все равно принимала сказанное им за непреложную правду. И даже улыбнулась в ответ, не успев себя сдержать:
- Вы мне льстите.