Электронная книга - «Конец партии: Воспламенение (СИ)». Краткое содержание книги:
- Как, - изумилась я, - и вы тоже уезжаете?
Дантон мигом обернулся ко мне. Взгляд его стал испытующим.
- “Тоже”? А кого еще ты имеешь в виду, Натали?
Не знаю, какого ответа он ждал, но я решила, что из того, что я собираюсь сказать, глупо делать секрет.
- Анту… то есть, Сен-Жюст уезжает в армию, - проговорила я. - И Огюстен тоже…
- А, - Дантон разом поскучнел, - это мне известно. Ну, скатертью им дорога и удачи на фронте. А я отправляюсь на отдых.
Подведя последними словами черту, он переложил себе на тарелку кроличью ногу и с аппетитом принялся ее поглощать. Ненадолго воцарилась молчание: Дантон был занят едой, Камиль же, кажется, подбирал нужные слова. На лице его была написана необычайная тревога.
- Нам, - это слово он произнес с какой-то особенной интонацией, но я не смогла понять, что бы она значила, - будет тебя не хватать, Жорж.
- О, уж вы, - точно таким же тоном ответил Дантон, - великолепно справитесь и без меня.
Камиль казался задетым его словами, но продолжать беседу не стал и после короткой паузы перевел тему.
Проводы Бонбона и Антуана были какими-то невнятными и прохладными. Особенный вклад в атмосферу вносил Робеспьер, менторски выговаривающий брату:
- Я хочу, чтобы ты писал нам каждую неделю.
- Хорошо, - согласился Огюстен, переминавшийся с ноги на ногу, как под взглядом сурового наставника. Все так же бесстрастно Максимилиан продолжал:
- Благоразумие всегда было одной из главных черт твоего характера, и я надеюсь, что оно тебе не изменит, - а затем обернулся к Антуану, поправлявшему перед зеркалом шляпу с пышным трехцветным плюмажем, - тебя это особенно касается.
- Да я понял, - скучающим тоном отозвался Сен-Жюст. Больше Робеспьер ему внимания не уделил и продолжил препарировать младшего брата:
- Помни о том, что ты - представитель нации, и старайся вести себя соответствующе…
Огюстен слушал все это, склонив голову, и мне неожиданно стало его жалко. Наверное, люди, отправляющиеся туда, где их могут убить, ждут чего-то более теплого, нежели эти монотонные нотации, но ожидать от Робеспьера проявлений чувств было равно ожиданию снега в середине августа. На прощание братья обнялись, и на этом Максимилиан, очевидно, посчитал формальности исполненными и отошел. Чувствуя, как в душу начинает медленно сочиться неприязнь, я шагнула к Бонбону и обняла его - по-человечески, а не по-паучьи.
- Возвращайся поскорее.
- Я постараюсь, - тихо ответил он, вздрагивая от волнения. - Буду скучать.
- Немедленно прекрати быть таким трогательным, - я была не в состоянии не ответить на его улыбку, - иначе я расплачусь.
Невозможно было представить, как я вообще могла когда-то на него обижаться. Вспомнив об этом, я ощутила, что заливаюсь краской, и с удивлением увидела, что на его щеках тоже проступает румянец.
- Знаешь, - пробормотал он, - я…
- Что?
Не стоило мне спрашивать - он сбился с мысли и замолчал, а я в очередной раз ощутила себя кошмарно неуклюжей. Прощание вышло смазанным: мы обменялись короткими поцелуями в щеку, он будто даже мне руку потянулся поцеловать, но вовремя опомнился и отступил к двери.
- Не забывай, - послышался за моей спиной прохладный голос Робеспьера, - каждую неделю.
- Обязательно, - подтвердил Бонбон и обернулся к Антуану. - Мы идем?
- Идем-идем, - тот в последний раз поправил плюмаж, напоследок полюбовался своим видом и распахнул дверь.
Долго еще я пыталась уверить себя, что все в порядке, просто жизнь продолжается и течет своим чередом, но упорно мне казалось, что ее движение лишь огибает меня, как стоячий камень, накрепко вросший в дно в тот самый момент, когда кинжал Шарлотты Корде вонзился Марату в сердце.
Октябрь подходил к концу, но холода все не ощущалось в Париже - стояла приятная прохлада, солнце редко когда скрывалось за облаками, и погода была исключительно мирной, чего не скажешь о том, что творилось на улицах. Бедняки бушевали, краем уха я слышала, что они требовали, и от этого меня охватывал грызущий ужас: народ требовал крови.
- Террора! Мы ждем террора! - звучало со всех углов.
- Террор в порядке дня!
Город был охвачен нервозом. Я иногда опасалась ходить по улицам, чувствуя, какими взглядами меня провожают. Вины за мной никакой не было, но им могло быть достаточно и одного моего приличного костюма, чтобы обвинить черт знает в чем. Прецеденты были - один раз на моих глазах из кареты выволокли и жестоко избили просто проезжавшего мимо мужчину в зеленом сюртуке. Лишь появление нескольких национальных гвардейцев успокоило бушующую чернь, и те разбежались, оставив несчастного на мостовой истекать кровью. Зрелище было настолько жуткое, что никто не решался даже подойти к нему. Наконец нашлись двое смельчаков, а вслед за ними - я.
- Как вас зовут, гражданин? - спросили они, помогая избитому подняться. - Где вы живете?
Имя его я не запомнила, а названный адрес заставил меня вздрогнуть. В этом же доме жил Бриссо.
Наверное, это было дурной знак, потому что на следующий же день я прочитала в газете о том, что арестованные федералисты, в числе которых был и мой старый знакомый, предстали перед революционным трибуналом. Статья любезно ознакомила меня и с подробностями: один из арестованных закололся ножом прямо в зале суда, остальных же ждала гильотина.
Марат запрещал мне сочувствовать его противникам. Но это были его противники, не мои. И он теперь мертв.
Моя рука, держащая газету, дрожала. Я вспомнила деньги, которые унесла из дома Бриссо: я не вынимала из сумки ни одного ассигната, и она лежала, спрятанная в моем шкафу, нетронутая. Возвращать их сейчас было бы глупо, и я это понимала. Тому, кому осталось меньше суток, деньги ни к чему. Но я не знала, что могу сделать еще, а сделать что-то я была обязана, иначе мне грозило мучиться угрызениями совести до конца своих дней. Мысль о том, что и я внесла свой вклад в то, что завтра всех этих людей убьют, я старательно к себе не подпускала, и отбивалась от нее, как могла, но она продолжала нападать на меня, как бешеное животное, царапая когтями по груди и стремясь дотянуться до горла.
Неизвестно, что пришло бы мне в голову в конце концов, но тут я вспомнила, что унесла из квартиры Бриссо не только деньги. Его плащ, который я накинула, чтобы хоть как-то прикрыть полуобнаженную грудь, до сих пор висел, уже основательно запылившийся, на вешалке в прихожей. Никто ни разу не спросил меня, откуда я его взяла.
“Вот за это, гражданин Марат, - подумала я, аккуратно складывая плащ вчетверо, - вы бы точно меня убили”.
Убил бы непременно, да его убили раньше. Впрочем, это не мешало мне все то время, что я убила на прогулку до Консьержери, ощущать между лопаток его неприязненный, колючий взгляд.
В камере смертников шло настоящее пиршество. На столе, установленном посреди просторного, сырого помещения, возвышались блюда с фруктами и графины с вином, были даже какие-то сладости из тех, которые, как я знала, нынче можно было достать только на черном рынке. Я не знала по именам почти никого из тех, кто собрался вокруг этого стола, и в полумраке с трудом могла различить лица, но Бриссо узнал меня сразу и, как призрак, выплыл мне навстречу.
- Посмотрите, граждане, - громко сказал он, - мы ее дождались!
- Ч… что? - я отпрянула, охваченная страхом; слишком жутким смотрелось это застолье живых трупов, ведущих себя, как ни в чем не бывало, как будто это не их головы должны были упасть в корзину завтра утром. Бриссо едко ухмыльнулся.
- Посланница с того света. От того, кто там нас ждет не дождется.
- Вообще-то, никто меня не посылал, - я отмерла и попыталась говорить уверенно, - я пришла сюда сама.
Бриссо вскинул брови.
- Вот как?
- Да, - я вытащила плащ; после обыска, которому меня подвергли на входе, он был скомкан и напоминал половую тряпку. - Держите, это ваше.
Бриссо взял плащ из моих рук и почти бережно провел по ткани ладонью, будто не имел возможности видеть и хотел проверить подлинность вещи на ощупь. Кто-то из сидевших за столом рассмеялся, и Бриссо подхватил его смех.