Моментальные записки сентиментального солдатика, или Роман о праведном юноше

Я поговорил с ним!

Сели на ужине (не случайно с моей стороны) за один стол, больше никто не подсел.

— Дай чайник.

— Будь добр и мне налей.

Налил.

Шли с ужина, говорили. Он достал пачку, предложил и мне. В умывальне курили одну за одной (все его) и проговорили до отбоя… О чем? Этого не должно, не важно знать… Просто камера (кино), если бы вдруг попристальней всмотрелась она в нас, то заметила бы и приглядку взаимную (это вначале), и как насторожен был Адилов (Сережей его зовут), как глаза все отводил (вначале), как, пользуясь этим его несмотрением на меня, разглядел я его свойство быстро краснеть, багроветь, вернее, лоб морщить, суживать глаза и нервно вздрагивать на снующих туда-сюда солдатиков (кто поссать, кто просто покурить, поболтать). Подметила бы камера (кино), как постепенно оживлялась, организовывалась беседа наша и приобретала характер не то чтобы спора, но, вроде как, я его в чем-то убеждал, а он, как в трудную неожиданную книгу, вчитывался в слова мои и в меня.

Так и расстались, словно книгу он отложил, не отбросил — отложил… И все, вроде, по-прежнему. И облаял он ни с того ни с сего, как это свойственно ему — кого-то по дороге к писсуару. Но скорей из принципа, чем от души.

А вдруг появится в нем этакий взгляд на себя, тайный, со стороны немного даже, может быть, моими глазами взгляд? Он, конечно, в корень не переделает его, но магнитить будет.

— Я достоинство свое умалять не дам!