Українське письменство

Летопись Грабянки не есть летопись в обычном значении этого слова: подобно летописи Густынского монастыря и [с] современными событиями не является она записями о слышанном и виденном, подобно летописи Самовидца (особенно в ее части с 1670 г.[46]), ни подобно летописи Величка — воспоминаниями из дальних лет, — она представляет из себя добросовестную сводку известного ранее материала, исторический труд, основанный на показаниях источников, иногда критически проверяемых. Сам Грабянка едва ли не повсюду показывает свой труд историей и в предисловии к нему перечисляет источники, какими ему приходилось пользоваться, разделяя их на группы. Он говорит: «…Толь знаменитая их дійствія (казацких вождей. — [М. З.]) […] да не прійдут в крайнєє забвеніє, умыслих исторію сію в память посліднему роду написати, собирая ово от діаріуша наших воинов, в обозі писанного и от духовных и мирских літописцов, єлика в них возмогох обрісти достовірніє написаннаго. Ово от повіствованія самобытних тамо свідителей, єще в живых обрітающихся, их же повість віроятно літописцов утверждаєт».

Перечисление источников, хотя бы в самых общих чертах, стремление критически разобраться в материале, согласуя рассказы очевидцев с показаниями летописцев, — все это показывает, что Грабянка хотел удовлетворить нарождавшейся в обществе потребности в систематической истории, хотел дать связный очерк эпохи Хмельницкого. По причине тогдашнего состояния исторической науки, почти не существовавшей, в силу отсутствия научных методов, — с заданием своим он не справился. Кое-как выдержав тон историка в первой части своей истории, повествующей о Хмельницком и его предшественниках, он по мере приближения к своему времени все более и более впадает в тон летописца: записи его становятся все короче, все отрывистее, пока в обзоре 1700—1708 годов не сводятся к трем-четырем скупым строкам.

Таким образом, характеризуя труд Грабянки с точки зрения формы, правильнее всего, пожалуй, будет сказать, что он представляет из себя неудачную попытку связной и систематически изложенной истории, широковещательную историческую монографию в начале и сбивчивую, лаконическую летопись в конце.

Главным сюжетом летописи Грабянки являются войны Богдана Хмельницкого. Яркая личность самого Богдана, значительно идеализированная в представлении молодого поколенья, долгая и интенсивная борьба казачества с Речью Посполитой, всколыхнувшая всю тогдашнюю Украину, надолго запечатлелись в памяти украинского общества, надолго остались центром внимания исторических писателей. Желание исследовать причины разорения и запустения тогобочной Украины было для Величка стимулом в его исторических изучениях. Григорий Грабянка исходит из опасения, чтобы преславные деяния «знаменитого вождя» не пришли в крайнее забвение, чтобы эта героическая эпоха в истории казачества не изгладилась из памяти последующих поколений. В своих «Письмах о Богдане Хмельницком» М. А. Максимович (І, 398) мимоходом бросил мысль, что летописи Величка и Грабянки, «как видно по их заглавиям, и начались, собственно, как сказания о войнах Хмельницкого с поляками, а потом уже обратились в сказания о последних десятилетиях». Это замечание, несомненно, справедливо, и в особенности справедливо оно по отношению к Грабянке. Что Грабянка действительно имел в виду лишь описание славных деяний Хмельницкого и его «презільной и от начала поляков крвавшой небывалой брани» (как он заявил в заглавии), в этом нас убеждает предисловие, предпосланное им своей книге. Пообещав написать историю брани на основании достоверных источников и очевистых свидетелей, он спрашивает, кто бы знал о Моисее, Богом устроенном вожде евреев, если бы о нем не свидетельствовало Писание, кто бы помнил о Навуходоносоре, Кире, Александре, Августе, Дмитрии Донском, если бы не было «проповедников слова Божія и красноглаголивых витій», извлекших их «из забвенія пучины». Богдан Хмельницкий, описываемый им, как вернейший российский сын и благоразумный вождь и такой же «победитель Истории», как Кир, Александр и Дм[итрий] Донской, заслуживает того, чтобы дела его не остались «в попел погребенными», но «были явлени міру повістьмы». Такою повестью и должна была быть, по мысли автора, его «История презільной брани».