Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916—1925

Федор Константинович (художник Константинов) как-то долго разговаривал со мной. Я больше слушала и спрашивала об Андрее Рублеве, о гневе святом и злобе-зле. Архистратиг Михаил (если представить художнику, как написать его) — молния, огонь, пламя, меч огненный, сам — гнев. Иоанн — очистительный огонь перед пришествием Бога, когда нужно отмести все ненужное, лишнее.

Сказал мне свой стих, сочиненный при рождении его сына Игоря, «Два древа». И стих его, как древние вирши, явление из тьмы времен. В средние века не миновать бы ему костра. Спасают теперь его краски и полотна. Говорили о грехе. Я не понимаю этого понятия или чувства. Что это, аморализм или то, что Шура называет чистотой, не знаю по правде. Грех — это все «не такое», «не по правде», всякая ущербность. Что же тогда и страдания — грех? Нет, что-то не так.

В один из вечеров Федор Константинович, Филипп Александрович (Добров) и я, и Шура путешествовали (как будто) по Италии. В Неаполе Шура покинула нас и уехала в Египет за приключениями. Филипп Александрович взял отпуск на 2 месяца и с помощью гида Федора Константиновича спешил все основательно осмотреть. Федор Константинович стал рассказывать, что и где на что посмотреть, и что видел он сам, и что он запомнил на всю жизнь.

Я мешала быстрым переездам из города в город дорожными приключениями. Некоторые удались очень. Я заботилась об их краткости (3-4-5 фраз), неожиданности и невероятности и, главное, полной несоответственности приключений с характером путешественника. Я была замешана в политический заговор Федора Константиновича, заставила дать бал посланникам всех стран Филиппа Александровича, случайно раскрыть грандиозное мошенничество и спасти банк Италии.

Путешествия начались с разговора о Рублеве, Рафаэле, Рубенсе, Тициане, Микеланджело, да Винчи, Тинторетто и Рембранте. Филипп Александрович был в ударе. О чем бы он ни заговорил, чего бы он ни коснулся, все так и искрилось. С изящнейшим юмором он сказал в ответ на вопрос вымышленного сановника в Италии — кто он? «Я — эклектик».

Удивительное у него лицо. Лоб, глаза, освещение лица, это — человек. Легко дышать, люблю видеть его за роялем. Унесется в свои какие-то страны, все ему нипочем. Вот такой человек как Филипп Александрович, прекрасный доктор с нелюбимой им медициной, с недопроявленным композиторством, с книжными шкафами, на всех <нрзб> (а на шкафах — химеры), с праведным бесплодным гневом у себя за чайным столом, со всем своим дилетантством — для меня ценнее в жизни вообще, чем блестящий устраиватель и деятель, прокурор — Стааль. Стааль как-то сказал: «Люблю Филиппа. Он всегда прав… за этим столом». И как только сказал он эту злую фразу — сразу вдруг оказался просто злым лобастым гномом и совсем уж не таким уж чудом-юдом. Он и Керенскому поддался, а Керенский и сам кажется мне не очень-то настоящим. И многие люди, хоть и треск, и блеск вокруг них, а они всего только — кажутся.