Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916—1925

— Да что вы! Самые настоящие шулера! Эта чайная — их сборное место. С ними и Жанна-наводчица — красивая женщина и еще какие-то люди с жаргонными названиями.

— А Эсфирь, кто же там?

— Не знаю, вероятно, как и я — случайная гостья (она дочь врача), Эсфирь, случайная знакомая Саши, сказала Шурочке, что интересно посмотреть ночную чайную. Шурочка и пошла посмотреть. Вот так, брат Саша! Знакомит сестру со случайной знакомой. Странно, что она всех знает там, в этой чайной.

— Да, мне тоже это показалось странным.

— Шурочка, а она случайно не из их компании или не сестра ли для этих ночных бабочек? А вы, может быть, сослужили случайно службу или как это там — украшение, вроде цветка в петлице?

Шурочка засмеялась:

— Ну, какое же я украшение?

— А может быть, не цветок, а какая-нибудь «приманка»?

— Ну что вы — мы выпили по чашке чая и ушли.

Эсфирь — дочь зубного врача, живет в очень буржуазной семье. Служит где-то, на работу ходит в женском платье, а обычно в мужском. Она не похожа на переодетую женщину, стройна, изящна. Голос и манеры, женственного юноши. Когда здоровается с женщинами, встает.

Странное и тяжелое впечатление от вчерашних лиц, голосов толпы. Таких не было во всех прошлых чудесных митинговых ночах. Также вот тогда терялись, растворялись, а может быть, и просто не показывались, а сейчас будто выползли со всех сторон и представились, что они люди. Может быть, это оттени впечатления от рассказа Шуры о ночной чайной. Когда она рассказывала, она невольно артистически показывала их (у Шуры тонкая и очень выразительная мимика).

Тогда были страстные фанатики, путаники, патриоты, социал-революционеры, социал-демократы, конституционные демократы, большевики, меньшевики, длинноволосые юноши и стриженые женщины с резкими и хриплыми голосами, жестами. Все были заняты, задеты событиями, речами. А вчера, праздная, жадная до зрелищ и до острых ощущений, какая-то голодная или опустошенная (душевно) толпа. Вдруг мне показалось, что от толпы идет запах тления и какие-то темные эмоции. Как будто расплескалось на город что-нибудь такое, похожее на собиравшихся в ночной чайной.

На Никитском бульваре запомнился один мертвенно-коричневый старик без волос и без ресниц с бриллиантами на руках, весь подтянутый корсетом, слишком выпрямленный, окруженный четырьмя юношами. Юноши ярко накрашенные, один очень набелен, без румянца, но с очень яркими губами — почти черными от краски, с завитыми волосами.

— Шура, что это такое? Скорей домой. Не хочу видеть этих всех людей.

Страшно было видеть нескольких людей с острым блеском расширенных глаз (бывает так, кажется, от кокаина), атмосфера острой жадности и праздности.

— Шурочка! Это не чернь, это сток какой-то! Скорей домой, скорей!

Мы, еще не заметив перемены облика толпы, увлеченные каким-то разговором, сели отдохнуть на стулья в середине Тверского бульвара, немного в стороне от потоков людей. Там, где мы сели, никого не было, так как стулья почему-то были платные. Через 2–3 минуты со мной рядом сел кто-то в военной форме (лица его я не видела), звякнул шпорами, положил руку на спинку моего стула и буквально промычал, три раза подряд: