Мой друг Адольф, мой враг Гитлер [litres]

Не думаю, чтобы об этом случае где-либо упоминалось, но однажды, возвращаясь из Кенигсберга, мы чуть не упали в Балтийское море. Мы сделали короткую остановку в Данциге и направлялись в Киль. Была очень плохая погода, очень облачно, но Бауэр поднял самолет выше уровня облаков, и мы летели под яркими лучами солнца. Однако мы не учли усиливающийся встречный ветер, и когда наконец мы спустились, то не видели ничего, кроме льющего как из ведра дождя. У Бауэра был включен пеленгационный маяк, но по каким-то причинам берлинская станция не работала, а станции в Бремене и Любеке прерывались и выдавали противоречивые данные. Горючее подходило к концу, и обстановка на борту крайне накалилась. Я сидел позади Гитлера, и, хотя он почти ничего не говорил, я видел, как у него на скулах ходят желваки. «Это Северное море», – воскликнул он. Его левая рука на маленьком откидном столике спазматически сжималась и разжималась, и тогда я вспомнил, что он не умеет плавать, и представил те чувства, которые Гитлер переживал в тот момент. Я неудачно пошутил, предположив, что скоро мы окажемся в Англии и, по крайней мере, можем надеяться на чашку чая, но Гитлера это не позабавило.

В конце концов он не выдержал, вскочил с места и заорал на Бауэра: «Вы должны повернуть на юг, это единственный способ добраться до суши», что, конечно, было правильно. Я не принимал в расчет встречный ветер и тоже думал, что мы пересекли Шлезвиг-Гольштейн над облаками и уже летим над Северным морем. Ситуация теперь стала очень серьезной. Баки с горючим были практически пусты, но в последний момент мы заметили берег с маленьким средневековым городом, который никто из нас не мог узнать. Нас сориентировал Генрих Гоффман. «Это Висмар», – внезапно крикнул он. Он вспомнил фотографию, виденную им много лет назад. Бауэр, который уже приказал нам пристегнуться и готовиться к экстренной посадке на поле, быстро прикинул, что он легко сможет добраться до аэродрома в Травемюнде, что он и сделал буквально на последних литрах бензина. Гитлер находился в полуобморочном состоянии, и это был один из редких случаев, когда я видел физические проявления его страха.