Мой друг Адольф, мой враг Гитлер [litres]

В качестве противоядия я попытался привлечь к сотрудничеству как можно больше американских журналистов.

Среди них был Гарольд Каллендер из New York Times, приехавший в конце ноября 1931 года, и, конечно же, Никербокер, возможно, самый осведомленный и наиболее сознательный и профессиональный журналист тех дней. Я устроил их встречу с Гитлером, составив для начала список вопросов, и интервью прошло очень удачно. Никербокер прекрасно говорил по-немецки, и Гитлеру нравились его живая манера общения и рыжие волосы. Единственную негативную реакцию вызвали фотографии. Никербокер пришел вместе с Джеймсом Эдвардом Аббе, одним из лучших фотографов, каких я знал. Я давно уже хотел иметь какие-то фотографии, отличные от тех ужасных картин, которые запечатлевал Генрих Гоффман и на которых Гитлер представал со сжатыми кулаками, перекошенным ртом и горящими глазами, как сумасшедший.

В один из моментов, когда Гитлер пребывал в спокойном состоянии, я сказал ему, что мы должны сделать несколько фотографий, на которых он бы выглядел как государственный деятель. Чтобы иностранные дипломаты чувствовали, что с ним можно иметь дело, и в конечном счете мы сделали эти фото тайком. Аббе делал вид, что фотографирует спокойную беседу с Никербокером, но в основном нацеливал объектив только на Гитлера, и, по моему мнению, результаты оказались первоклассными. Он выглядел нормально, интеллигентно и интересно. Что случилось? Меня вызвали, когда пришли снимки, и я обнаружил Гитлера в ярости. «Я выгляжу не так, – кричал он. – Что это такое?» «Ну, конечно, вы выглядите так, – сказал я ему. – Эти фотографии намного лучше, чем те, на которых вы выглядите как безумный заклинатель духов». Настоящей причиной этого, конечно, стало бешенство Генриха Гоффмана: как-никак я нарушил его монополию, и Гитлер теперь срывал свою злость на мне. Ближе к истине было то, что, вероятно, у Гитлера была договоренность, согласно которой он получал часть выручки от работы Гоффмана, что в свое время должно было приносить ему очень неплохой побочный доход.

Ритм 1932 года задавался четырьмя национальными выборами: два тура президентских выборов и два – в рейхстаг, плюс голосования в отдельных землях. Путешествуя на поезде, машине и – впервые – на самолете, Гитлер провел несколько кампаний, которые потрясли соперничающие партии и измотали как его сторонников, так и оппонентов. Я сопровождал его практически везде, в виде своего рода охранника от иностранной прессы.

Первым делом он принял немецкое гражданство. Он покинул «Кайзерхоф» 22 февраля 1932 года и провел часть дня в берлинском представительстве земли Брюнсвик, где нацисты обладали достаточной властью, чтобы назначить его обер-регирунгсратом местной службы, что автоматически давало ему право на гражданство. Исходным планом было назначить его на номинальную должность преподавателя искусств в отделе образования Брюнсвика. Однако, когда я пригрозил обращаться к нему «Хайль, герр профессор!», после всех лет его насмешек над членами академических кругов, эту идею изменили. Гитлер показал приказ о назначении, когда вернулся вечером, и с тех пор я иногда в шутку обращался к нему по этому титулу. Наверное, я был единственным человеком, которому это сходило с рук. «Теперь наконец вы можете перестать петь „Голубой Дунай“ и выучить „Стражу на Рейне“», – сказал я ему, чем так развеселил, что он подписал фотографию моему сыну, которая у меня хранится до сих пор. Подпись гласит: «Моему маленькому другу Эгону с наилучшими пожеланиями».