«Мы жили в эпоху необычайную…» Воспоминания

Однажды я сказала ему:

— Знаешь, если наша романтическая дружба превратится в любовь, мы должны будем расстаться.

— Что ты говоришь, Маруся! Это же полная бессмыслица, ведь тогда-то и будет полное и настоящее счастье! Зачем же тогда расставаться?

— Ты забыл, что у тебя где-то есть жена и ребенок?

— Да ты знаешь, что я женился на ней лишь для того, чтобы дать имя ребенку. Фактически у меня жены нет!

— А ребенок? Каково-то ей одной поднимать его? Хоть материально ты ей помогаешь?

— Конечно. Не волнуйся, я делаю все, что могу!

Разговор этот был ему неприятен. Я постаралась не возобновлять его. Впрочем, жизнь решила все за нас. У меня обострился туберкулез, который обнаружился за год или два до этого. Я лечилась у профессора Штеренберга, куда и Бонча повела, так как ему тоже становилось все хуже. Профессор посоветовал мне уехать на некоторое время куда-нибудь в деревню, где мне надлежало дышать свежим воздухом, хорошо питаться, а ему дал совет ехать на юг, хорошо бы в Крым, если бы была возможность. Все было очень сложно.

Я провела месяц в Медведкове (неподалеку от Бологого), в имении, тогда еще не отобранном, генерала Пущина, дяди Веры Пастуховой, где в то время жила и Вера, и ее сестра Маруся — жена сына генерала, да еще гостила Манцочка.

Меня замучили все уходом за мной, поили молоком и после шести часов вечера загоняли в дом, боясь вредного действия вечерней прохлады и росы. Генерал каждый вечер взвешивал меня на весах, стоявших в ванной комнате, чтобы удостовериться, что я не худею. Все это было очень трогательно, но только раздражало меня, и я после месячного пребывания там сбежала в Петроград. Оттуда родные отправили меня еще на месяц в пансионат на Карельском перешейке, где я оставалась с месяц или больше.

Туда приезжал с Манцочкой Бонч, где и провел с нами дня два или три. Впрочем, я как-то неясно помню последовательность событий и, может быть, что-то путаю. Только помню, в этот раз он был очень грустен, очевидно, хотел побыть со мной наедине, но мы все время были втроем, а после ужина Манцочка увела меня домой, в нашу комнату, а Бонч отправился куда-то бродить. Я услышала, когда он поздно вечером вернулся, вышла в халате проститься на ночь. Комната его была рядом с нашей. Он был очень грустен, говорил, что бродил где-то, наткнулся на бродячего грязного пса, такого же одинокого, как он сам, и час или два в обнимку с ним пролежал в какой-то канаве. Мне тоже стало грустно, мы посидели в обнимку вместе, потом нежно поцеловались и разошлись по своим комнатам.

Потом он уехал; тут я что-то путаю. Помню, когда он уехал (был ли это уже восемнадцатый год?) из Блони, в которой стояли уже немцы, я получила какую-то весточку — он беспокоился и хотел все прислать какого-нибудь человека, чтобы вывезти меня. Я пыталась ответить. Не знаю, дошло ли мое письмо.

Потом все смолкло — нас разделили надолго обстоятельства. И вот только тогда я поняла, чем были для меня наши отношения. Наверное, чем-то значительно большим и серьезным, чем для самого Бонча. До двадцать первого года я ничего точного не знала о нем.