Генерал-адъютант Николай Николаевич Обручев (1830–1904). Портрет на фоне эпохи

За семь лет до войны П. К. Меньков, редактор «Военного сборника», сменивший на этом посту Обручева и крайне негативно оценивавший деятельность ВУК, писал: «Обращаюсь к г-ну Военно-ученому комитету с вопросом: в каких условиях находится наша подготовка на случай войны? Можем ли мы с уверенностью Мольтке сказать – Also doch („итак“. – О. А.), или с беспечностью француза, основывалась на завещанном нам нашими дедами „авось“, врасплох встретим новую невзгоду?»828. Меньков сравнивал ВУК с Большим генеральным штабом, но упреки эти были несправедливы. ВУК вел работу, сходную с учреждением Мольтке, но не имел таких же прав. Был ли Обручев «русским Мольтке» (как его с восхищением называли поклонники и с язвительностью противники) или нет, официальное его положение, в отличие от Мольтке, не делало план Николая Николаевича обязательным для исполнения.

Во-вторых, корректировать план Обручева могли император, военный министр, Николай Николаевич (старший) и ген. Непокойчицкий. Все эти четыре человека оказались в большей или меньшей степени пленниками традиции русско-турецких войн, приковывавшей их внимание к низовьям Дуная, к так называемому четырехугольнику крепостей Силистрия – Рущук – Шумла – Варна.

Докладывая Александру II о подготовке к боевым действиям, Д. А. Милютин указывал, что сосредоточение русских войск в Бессарабии окончилось через шесть недель после указа о мобилизации – 1 ноября 1876 года829. Действующая армия в Бессарабии составила четыре корпуса: 107 бат. и 4 полубат., 51 эск. и 98 сотен, 472 ор. с общей численностью 199 782 чел.830, что было существенно меньше цифры, предлагавшейся Обручевым. Резерв Действующей армии составили четыре пехотные и одна Донская казачья дивизия – 73 170 чел. при 210 орудиях, он находился в Киевском военном округе831, что несколько затруднило его использование по назначению. Как отмечал Клаузевиц: «Резерв имеет два назначения, которые надо различать: во-первых, продление и возобновление боя и, во-вторых, применение в непредвиденных случаях»832. Размещение резерва в округе, традиционно нацеленном прежде всего против Австро-Венгрии, подразумевало различные варианты его использования, двойственность роли этих войск833. Уместна в этом случае и следующая цитата из Клаузевица: «…стратегический резерв тем менее необходим, чем более бесполезен и даже опасен, чем обширнее и многограннее назначение этого резерва… Применение всех сил должно быть приурочено к решительному столкновению, и всякий резерв (состоящий из готовой к использованию вооруженной силы), который предназначался бы для применения лишь после этого решительного акта, был бы нелепостью»834.

Январская 1877 года дополнительная мобилизация увеличивала, по расчетам Милютина, Дунайскую армию на два корпуса, доводя ее численность до 266 тыс. чел.835, что по-прежнему было меньше состава, предлагаемого Обручевым, на этот раз «всего» на 47 тыс. чел., то есть более чем на корпус. Тон записки не оставляет сомнений – военный министр считал подобное развитие событий нормальным. Кроме того, Д. А. Милютин имел и свой, отличный от Обручева, взгляд на боевое развертывание Дунайской армии и, следовательно, на ее ближайшие цели: «Сколько могу судить о настоящем расположении армии на Дунае и предстоящих военных действиях, мне кажется, что отвлечение сил к правому флангу, то есть в Малую Валахию, представляет важное неудобство в том отношении, что по всем правилам стратегии неприятель должен обратить главные свои усилия на левый наш фланг. Расположение турецких сил в Виддине может быть только демонстрацией, главные же силы свои неприятель легко может стянуть к стороне Бабадагской области»836. Как видно, Милютин недооценивал важность Виддина, но не как позиции для обороны (ею в этом отношении и не пользовались), а как позиции для маневра, приведшего Османа к Плевне. Прошлое тяготело над Дмитрием Алексеевичем, притягивая его внимание к низовьям Дуная, к крепостям, где традиционно разворачивались решающие сражения русско-турецких войн.