От «девятнадцатого февраля» к «первому марта» (Очерки по истории народничества)

Как все народники, Червинский верит в особый путь развития России. Как все народники, он считает, что, по основам своего строя, Россия в значительной степени превосходит страны Западной Европы. Все дурные стороны русской жизни он объясняет влиянием извне, считая их явлениями, не связанными органически с русской жизнью, а наносными, явившимися в результате определенных исторических событий (в роде татарщины), наложивших свою темную печать на характер, быт и склад жизни русского народа. Он верит, что все эти дурные стороны могут быть легко устранены, как только русскому народу будет предоставлена возможность свободного, «самобытного» развития. Как для всех народников, община, артель и крестьянский мир являются для Червинского не только устоями современной ему русской деревни, но и залогом ее дальнейшего развития на пути к более совершенному социально-политическому строю. Сообразно с этим начинавшую возникать в России фабрично-заводскую промышленность он рассматривает как явление чисто искусственное, не имеющее корней в русской действительности и потому заранее обреченное на слабое развитие и тихое прозябание. Как все народники, он боится образования в России пролетариата на западно-европейский манер, ибо видит в этом общественном классе не более как язву, терзающую тело Западной Европы. Червинский верит в то, что России удастся не только спасти себя от этой язвы, но и указать путь к спасению и другим странам.

Как все народники, Червинский зовет нашу интеллигенцию в народ, считая, что, только окунувшись в деревню и приблизившись к земле, интеллигенция возродится, очистится от чуждых народу настроений и убеждений и тем самым получит возможность положить конец вековой оторванности интеллигентных классов от трудящихся народных масс, растет взаимное непонимание между ними. Если в произведениях Червинского и нет яркого выражения идеи виновности интеллигенции перед народом, которое заставляло других народников бухаться в ноги перед мужиками со словами: «Федька, великодушный, прости меня», – то и ему не чужда мысль о долге, лежащем на привилегированных классах перед народом. Именно в сознании этого долга Червинский и зовет интеллигенцию к земле.

Все это и делает Червинского типичным представителем русского народничества в его чистой, догматической форме. Важность же, какую он придает «мнениям» народа, и признание необходимости для интеллигенции психологически срастись с деревней, ибо только это сращение даст ей возможность разобраться в народной жизни и отобрать в народном миросозерцании драгоценные зерна от ненужных и вредных плевел, – заставляют видеть в Червинском непосредственного предшественника столь нашумевшего в свое время Каблица (Юзова) с его «Основанием народничества».

Крайне характерны и интересны те, к сожалению, довольно краткие и схематические указания, которые Червинский дает по вопросу о будущем социально-политическом строе России. Нарисованная им утопия крестьянского социализма, соединяющего вековую русскую общину с новейшими усовершенствованиями, выработанными техническим прогрессом Западной Европы, дает яркую иллюстрацию, великолепно поясняющую, почему впоследствии, полемизируя с народниками, русские марксисты бросали своим противникам упрек в реакционности. Что бы ни говорил сам Червинский, его социально-экономический идеал, закрепляющий за русским народным хозяйством личный (в противоположность товарному) характер, являлся по существу своему не чем другим, как закреплением экономической отсталости России. Его же надежды на развитие ремесленного производства в русском селе и на возможность для кустарной промышленности вытеснить и заменить собой фабрично-заводскую, – эти надежды даже для того времени, когда они высказывались, в значительной мере носили на себе печать анахронизма.