Революция от первого лица. Дневники сталинской эпохи [Revolution on My Mind. Writing a Diary Under Stalin]

Подлубный ощущал государство как решающий фактор своей судьбы. Именно для государства он трудился — на производстве, в комсомоле, в училище, и на основе этого государство определяло его идентичность. Настойчивая работа «в интересах государства», был уверен Степан, не даст ему стать жертвой производственных интриг и в конечном счете обеспечит включение в советскую систему. В своем дневнике Подлубный описывал государство как внешнюю и даже враждебную силу, к которой ему, маленькому и постоянно уязвимому человеку, надо приспосабливаться. Но выражал он надежду и на то, что рано или поздно проблема его сомнительной классовой идентичности будет решена, позволив ему солидаризоваться с целями советского государства на основе искренних личных убеждений.

Молодой типографский ученик писал о перспективах солидаризации с государством в то время, когда власти гораздо активнее очищали советское общество от нежелательных элементов, чем принимали «классово чуждых» в свое лоно. Особенно ясно это стало Подлубному в связи с двумя событиями осени и зимы 1932–1933 годов. В октябре 1932 года на Степана вышли сотрудники тайной полиции (ГПУ) и предложили стать их осведомителем. По всей вероятности, ГПУ обратило внимание на Подлубного благодаря его достижениям как бригадира и комсомольского активиста. Удивительный парадокс: стремясь скрыть сомнительное прошлое, Подлубный преуспел как советский гражданин, и на основании этих успехов ГПУ поручило Комсомольцу (такая кличка была ему присвоена) разоблачать скрытых классовых врагов вроде него самого.

Как осведомитель Подлубный должен был периодически и в разных местах — в дворницкой или в помещении ГПУ — встречаться с резидентом. Ему пришлось подписать документ о согласии с условиями работы и о том, что он будет держать свое поручение в тайне. В краткой дневниковой записи, сделанной через несколько дней после вербовки, он сожалел, что «завязался» с ГПУ (сам выбор слова — «завязался» — свидетельствовал об элементе личной инициативы и о реальности упущенной возможности отказаться от сотрудничества)[269]. Согласие стать осведомителем соответствовало его философии постоянной защиты интересов государства, при этом отказ от сотрудничества с ГПУ мог испортить впечатление о нем как о преданном советском гражданине и вызвать еще более глубокие подозрения.

Контакты с тайной полицией сделали его жизнь крайне напряженной. Необходимость контролировать каждый жест и каждое слово усиливалась теперь тем, что ему пришлось иметь дело непосредственно с теми органами, которые профессионально занимались разоблачением скрытых врагов. В ноябре 1932 года Подлубный сделал в дневнике запись о том, как они с матерью сидели в своей подвальной комнате, а перед ними на столе лежала повестка [в ГПУ]: «Может быть, последний вечер сидели вместе, а там в разные стороны. Один за другого знать не будем (Мама). Страшно. Жутко, а сказано шутя, со смехом. Эх, была, не была. Судьба играет человек[ом], говорит старая пословица. Второй час ночи, а спать и не думаем». К тому времени, когда на следующий день Степан должен был явиться по повестке, его мать, натянув пять юбок, собрала все свои пожитки. Если бы он не вернулся, она планировала отправиться к ссыльному мужу в Архангельск. Однако, как оказалось, Степана вызвали на одну из регулярных встреч в качестве осведомителя[270].