Революция от первого лица. Дневники сталинской эпохи [Revolution on My Mind. Writing a Diary Under Stalin]

Советские законы начала 1930-х годов предполагали, что кулаки последних двух категорий могут быть реабилитированы, если они честно проработают на благо советского государства по крайней мере пять лет. Таким образом, режим в принципе не возражал против включения кулаков и особенно их детей в общество, если они продемонстрируют, что избавились от своей классово чуждой сущности. Эти законы исходили из убеждения, что люди могут самостоятельно переделать себя, и отражали претензию большевистской идеологии на универсализм. Это объясняет, почему советские чиновники не были склонны определять классовую сущность генеалогически и навсегда объявлять кулаками кулацких детей. Принадлежность к общественному классу определялась в первую очередь личной волей, независимой от социального происхождения. Подлубный, как и многие другие классово чуждые элементы, рассчитывал именно на такое «волюнтаристское» истолкование класса, когда шел на работу в типографию. Он надеялся, что, поработав в пролетарском окружении, «выварившись в рабочем котле», сможет отбросить свою кулацкую сущность, очиститься и усвоить подлинно пролетарскую идеологию[255].

Однако этой интегративной ориентации большевистской идеологии противостояло множество дискриминационных практик, направленных против классово чуждых элементов. До середины 1930-х годов они не могли получать высшее образование и постоянно рисковали быть уволенными с работы. Такое отношение к ним было связано с подозрением, что классово чуждым элементам внутренне присуща враждебность к советской власти и что полностью переделать себя в лояльных граждан они не могут. Власть проводила неистовые кампании по повышению бдительности и стремилась разоблачать классово чуждые элементы, которые, как считалось, затаились на предприятиях, в вузах и в органах государственного управления[256].