Монополия (СИ)

Она, наконец, счастлива. Получила реакцию, которую ждала, и теперь наслаждается.

— Ты накуренный, бес? И тебе нужно что-то решать с нервишками, какой-то ты дерганный. Вот мантию запачкал, — улыбается она, посматривая на влажные пятна снизу.

— Да тебе мозг кто-то запачкал, дура! А, точнее, насрал вместо него! Тебе не говорили, что нельзя с такими вопросами приставать ко взрослым? Что принцессы, типа, так себя не ведут?

— Ой, да ладно тебе. Я тут узнала, что моя мать — сестра моего отца, так что мне можно все, — она под мантией нетерпеливо притопывает ножкой и косится на Блица, — мне все можно, Блиц, я уже большая.

Он грохает о столик бокалом так, что тот чудом не разваливается на части.

— Папкину корону на место бы вернула, большая, а то того и гляди на нос свалится.

— Ты не ответил мне, — тихо, но настойчиво говорит Октавия и в упор на Блица глядит.

— И не собираюсь. Иди вон со своими влажными мечтами к каким-нибудь мальчикам-принцам, тренируйся на здоровье.

Если узнаю что-то такое, прибью их всех.

— Ответь, да или нет?

Блиц понимает, что просто так она не отстанет, а он явно поседеет раньше времени, если вообще не помрет молодым. Ему удивительно, как Столаса еще паралич не разбил из-за выходок дочки. Возможно дело в том, что принц круглосуточно дует винцо и читает книжки в своих покоях.

— Нет.

— Почему?

Да когда ж ты угомонишься?

— Потому что ты для меня ребенок, Виа, и останешься им даже когда тебе триста стукнет, — со вздохом говорит Блиц и надеется, что больше ему ничего объяснять не придется.

Она согласно мычит, кивает, вроде бы принимает ответ, даже дарит бесу мягкий взгляд, корону снимает и, спустившись с пуфика, ставит на тумбочку, кое-как нащупывает в пышном меховом воротнике застежки, ковыряется и скидывает мантию на пол, оказываясь в мешковатой пижаме и пушистых носках. Хватает расческу и становится снова у зеркала, принимаясь чесать длинные локоны, цепляет то и дело, шипит и морщится.

— Не приходи сюда больше, — шепчет она, пытаясь за натянутой улыбкой и неаккуратными движениями расчески скрыть обиду и накапливающиеся в уголках глаз слезы.

— Это почему еще? — спрашивает Блиц, подходя сзади и еле-еле давя в себе желание сломать и выкинуть ее дурацкую расческу, своими огрубевшими руками распутать мягкие пряди, пригладить каждую, каждую к губам прижать.

— Я ведь маленькая, чего тебе со мной… — подозрительно бесстрастным голосом произносит Октавия, хлюпает носом и кулачком быстро смахивает предательницу-слезу, ползущую по щеке, — чего тебе со мной возиться, со страшным ребенком.

— Да кто тебе сказал, что ты страшная-то? Виа, если тебя не хочет отыметь каждый первый, это не значит, что что-то с тобой не так, — начинает Блиц, но думает, что это уже слишком для него. — Да чего я вообще объясняю, такими делами твоя мать должна заниматься!

Принцесса оборачивается и с силой швыряет на пол расческу, которая отскакивает под диван, а Блиц впервые видит, как плачут от злости.

— Не нужна я ни ей, ни отцу. Я для них обоих урод, результат инцеста, они друг друга терпеть не могут, меня терпеть не могут, как постоянное напоминание. Слава Владыке, разошлись спустя столько лет! Столько лет, ты понимаешь? Столько лет мучений ради чего? И я… Ради чего я нужна была? Ну живете вы, как твари, хуже животных, так зачем вам ребенок?

Блицу ответить на это нечего и на нее почему-то даже смотреть стыдно. Сказать бы все, как есть, как думает сам. Что, хоть она и результат инцеста, как себя называет, но все равно очень хорошая, плевать даже на характер с говнецом. Что она красивая. Нет, что она самая красивая. Что он готов весь город вырезать, лишь бы ее глаза с любовью на него смотрели. Но она не оценит, глупая и маленькая.

— Виа, ты сейчас себя просто изводишь. Если бы была возможность изменить хоть что-то… но такой возможности нет, поэтому просто прими все, как есть, и прекрати лить слезы.

— Тебе легко говорить это… эти общие фразы. Потому что тебе все равно.

Начинается.

— Мне не все равно, ты знаешь.

Блиц пытается держать себя в руках, с осторожностью подбирает каждое слово, лишь бы девчонка не загналась еще больше. Но выходит у него коряво, слишком спокойно, даже бесчувственно, хотя внутри все так и кипит.

— Нет, все равно! Ты носишься со мной из-за отца, чтобы я не пожаловалась ему, и чтобы с тобой ничего за это не сделали.

— Виа, это не так.

— Ты всегда пытаешься уколоть меня, всегда специально унижаешь меня.

— Я не делаю ничего специально.

— Делаешь, делаешь! Даже когда я хочу, даже когда я пытаюсь быть хорошей, никто не замечает. И ты не замечаешь, хоть для тебя я пытаюсь больше всего. Но чем больше я стараюсь, тем больше ты не любишь меня.

— Я люблю тебя! — Выкрикивает он и тут же захлопывает рот, осознавая, что именно сказал.

В ее зарёванное лицо смотрит и надеется, что там не будет насмешки, надеется, что она хотя бы не расслышала. Хотя, как тут не расслышать, весь замок наверняка это слышал.

— Ты… чего?

Люблю тебя. Люблю тебя. Люблю тебя. Люблю тебя, дуру.