Революция от первого лица. Дневники сталинской эпохи [Revolution on My Mind. Writing a Diary Under Stalin]

Эта общность, однако, не должна скрывать того, что установление советской власти означало для Денисьевской серьезный разрыв в представлении о себе как о личности и гражданке. Активистский импульс большевистского проекта выкинул ее из привычного состояния пассивного томления и заставил работать над собой, причем не только на страницах дневника. Когда до революции Денисьевская представляла себя «новой женщиной», то это практически сводилось к позе, игре «воображения». В позднейшие годы она начала коренным образом переделывать себя в личном, профессиональном и общественном отношении, пытаясь вести (а не только воображать) коллективное существование. В понимании большевиков личность была насквозь политизированной сферой. Денисьевская, напротив, обычно проводила различие между политическим действием и внеполитической сферой «личной жизни», но впоследствии уже не смогла сохранять такое различение. К началу 1930-х годов все стороны ее жизни, даже вопросы любви и пола, стали зависеть от политики.

Эта глобальная трансформация проявляется в ее отношении к дневнику. В политически накаленной обстановке после революции 1905 года она оправдывалась тем, что недостаточное освещение в дневнике политических событий вызвано не безразличием к ним, а боязнью, что дневник будет конфискован полицией. Описание личной жизни представлялось ей более безопасным: «Душа моя, сердце, чувства полиции не нужны, ей интересны мысли относительно общественной жизни». Еще в 1925 году Денисьевская считала свой дневник политически неинтересным. Кому было интересно «отражение живой женской души», особенно в 1920-е годы, когда от психологии в массовом порядке отказывались, заменяя ее физиологией? Пять лет спустя Денисьевская уже не прибегала к таким оценкам. Как и прежде, ее дневник оставался фиксацией наиболее глубоких чувств, надежд, тревог и сомнений, но теперь она осознавала их политическое значение. В политической системе, оценивавшей людей в соответствии с цельностью и искренностью их «веры в общее дело», жизнь отдельной «души» переставала быть лишь личным приложением к общественно-политической позиции, а становилась центром политизированного Я. В последних размышлениях Денисьевской об одиночестве и любви, прошлом и будущем различие между политическим и неполитическим исчезало, как исчезала и граница между личностью и обществом. Мир ее личной жизни расширялся «по крайней мере, до пределов СССР»; в своих мыслях и чувствах она «стала жить общими с СССР — интересами, надеждами, мечтами»[240].