Революция от первого лица. Дневники сталинской эпохи [Revolution on My Mind. Writing a Diary Under Stalin]

Мечтая стать писателем, Подлубный видел свою задачу в создании личных «воспоминаний», которые станут также летописью «30-х годов». Степан хотел, чтобы в этих воспоминаниях, которым он собирался придать форму романа, был отражен конкретный опыт сына кулака в советской системе. У него даже имелось название для этого замысла: «Жизнь отживающего класса, его перерождение и применение к новым условиям». Подлубный упоминал и об образцах, которые помогут ему написать воспоминания, — произведениях Александра Герцена, Льва Толстого и Максима Горького, родоначальников традиции автобиографии в русской литературе, высоко ценившихся в СССР писателей, «прогрессивных в общественном отношении». В воспоминаниях он хотел «вспомнить жизнь не только в узком смысле семейственности, но и вспомнить политический ход дел, сравнить их с тем, что будет тогда, с настоящим, а сейчас конечно для меня мечтательная будущность»[251].

Чем дольше Подлубный вел дневник, тем больше он ценил еще одно его достоинство: дневник стал «единственным другом» Степана. Только дневнику он мог доверить тайны своего прошлого, а также опасения и сомнения, сопровождавшие его попытку вписаться в новое общество. Он надеялся освободиться от своих переживаний, выплеснув их на бумагу. Дневник служил ему «помойной ямой», в которую Степан «выплескивал помои, скопляющиеся в [его] душе». В другом месте он описывал дневник как «зеркало души» или как средство показа «изнанки человека». Тайна Подлубного и ее фиксация в дневниковых записях препятствовали задуманному использованию дневника в качестве средства совершенствования писательского мастерства. Другие члены кружка показывали свои дневники и читали их вслух. Подлубный же вел дневник тайно и даже скрывал его существование, прекрасно осознавая, что может случиться, если записи попадут в чужие руки[252].