Когда Черт в твоем Омуте — Дешевка (СИ)
- Автор: Grafonorojdennuy
- Язык: русский
- Жанр: Слэш
Электронная книга - «Когда Черт в твоем Омуте — Дешевка (СИ)». Краткое содержание книги:
Потом были ещё двое парней. Одному было сорок пять, другому пятьдесят три. Один был типичным байкером с густой бородой до груди и крутым мотоциклом. Он строил из себя молчаливого недотрогу, хотя стонал, когда кончал, как течная кошка. Да и в принципе он был весьма сентиментальным. Не помню, что с ним сделал — прибил, кажется. Даже риталином не пользовался. Второй был аптекарем. С этим было посложнее. Я прожил с ним полгода, и он был приятным дяденькой. Он любил меня, я думаю. По-настоящему. Он варил мне гречневый суп — никогда такого не пробовал. У него были мягкие теплые руки и ярко-зеленые глаза. С ним было лучше. Намного. Я задушил его в постели, слыша и чувствуя все до самых мелких деталей, ощущая каждое легкое трепыхание последних секунд жизни.
Этот дяденька пробудил во мне желание вновь ощутить это. Я забрал все его деньги и пустился в вольное плавание. На Юг…»
У аптекаря Алана Мэррона была приемная дочь. Милая девушка, добрая и работящая. Она разрыдалась, когда ей все рассказали, а после разъяренно и отчаянно вопила в лицо Джеку: «Убейте его! Убейте эту тварь!» Лейтенант молча передоверил ее в руки Данко. А там к ней подсел Томми и… «Убьем, говорит, — вернувшись с задания, рассказывал сержант. — Обязательно убьем, я вам обещаю. Я на него смотрю, а он будто не замечает».
Эртейн передернул плечами и буркнул, что ему это не нравится. Не нравилось это и Аллегу. А девушку было очень жаль — после смерти приемного отца ей пришлось буквально выживать на то немногое, что у нее оставалось. Что уж говорить о потери единственного дорогого человека.
«…Знаешь, я никогда не задумывался о смерти всерьез. В смысле, я постоянно имел с ней дело, но как-то опосредованно. Она всегда была моей соперницей, чуждой мне сущностью. Я любил тень и темноту. Любил чувство утекающей жизни и наполняющей меня силы. Но смерть я не любил. И до сих пор… Мне неприятно думать о ней.
И все-таки Калеб дал мне возможность изучить ее во всей многогранности и тонкости. Мы познакомились на кладбище, что уже символично, согласись. Мы немного поболтали, посидели в кафе. После стали встречаться. Раз, другой, третий… Он пригласил меня к себе. И там-то, у него на квартире, я узнал, что он болен. Рак. Последняя стадия. Ему остался год, может, даже меньше. Он пил обезболивающие и носил парик. А ещё жался ко мне по ночам и плакал в подушку, пока я не видел. Он говорил, что мир несправедлив.
Что он обрел смысл всей жизни — а она уже подходит к концу.
Никто ещё не говорил мне, что я — смысл всей его жизни, что именно меня он все это время ждал. Я не думал, что это так заденет. Так проберет до самого нутра. В этот раз мне даже делать почти ничего не пришлось — его организм все делал за меня. Он хирел, слабел, худел, под конец едва мог подняться с кровати. Я целовал его и про себя трепетал. Жизнь утекала из него тонкой струйкой — и я жадно глотал ее, не пропуская ни капли.
В конце концов, его начали мучать нескончаемые боли. Он охал, стонал, кричал. И тогда я впервые задумался о милосердии. О слабости, которой подвержены все мужчины, которым перевалило за пятьдесят. Ваша жизнь, по сути, потеряла вкус. Подошла к концу. Вы на пике и дальше — только спад. Да, сейчас вы на вершине и верите, что можете все. Но это ложная вера, ошибочное суждение. Все кончено, все кончается для вас. Будь вы людьми, как у Толкина, вы могли бы уйти сами, по своей воле. Но вы не можете, вы заперты в своем теле, как в клетке, ваш затупляющийся разум уверен, что вы «еще поживете», что жизнь только начинается. Глупцы. Наивные дорогие глупцы — я любил и жалел вас за это. Именно тогда до меня дошла эта простая истина. Именно тогда я понял, что я могу дать вам взамен этого. Достойный уход. Никакой дряхлости, никакого старческого слабоумия. Никакой боли. Я буду спасать и дарить, я буду вашим ангелом, повелением Эру. Я подарю вам покой — и первым его вкусил Калеб.
В один из самых тяжелых дней я просто положил на его лицо подушку. Он спал и, как мне кажется, так и не проснулся. Ушел мирно, спокойно, тихо — ни боясь, ни мучаясь, ни страдая. Я долго ещё сидел у его кровати, рассматривая его нежно-белое, осунувшееся лицо. Благоговея. Трепеща.
Это и чувство праведного конца, истинного конца, слились в чистое незамутнённое блаженство. Я впервые был по-настоящему счастлив — и впервые искренне любил. Калеб долго ещё оставался для меня звездой в окошке, чистым светлым воспоминанием, глотком праведного свершения, согревающего грудь.
А потом я встретил тебя, но это уже совсем другая история, верно?..»
— Вы же понимаете, что можете отказаться? — спросил его Эмиль, настойчиво заглядывая в глаза. — В любой миг вы можете сказать: «Стоп». Это абсолютное ваше право.
Аллег молча смотрел на дорогу с небольшого балкончика квартиры Джереми. Смотрел и думал. Там, на дороге, стояла его машина, его «форд», а рядом с ним — его Томми, его дорогой светлый мальчик. Он болтал о чем-то с хмурым Данко, и время от времени его речь прерывалась вспышками безудержного хохота. Эртейн от них становился только мрачнее, а в конце и вовсе, буркнув что-то нечленораздельное, сел в машину, закрыв дверь и подняв стекло. Им надо ехать в очередное «важное» место — нашли родственников умершего мистера Калеба Менса, Томми хотел с ними побеседовать. И хотел, чтобы Аллег поехал с ним. Он, видите ли, соскучился…
На его плечо легла гладкая прохладная ладонь. Длинные ногти впились в жесткую ткань, осторожно, но заметно.
— Что бы там ни говорил этот… юноша, — продолжил Эмиль тише, — вы — не инструмент. Вы человек. Человек, который пережил слишком многое. Мы все, — он невольно покосился на дурачащегося около «форда» Томми, — уважаем ваши чувства и поймем, если вы пожелаете сбросить эту ношу. Вы и так выстрадали достаточно. Вы можете…
Аллег смотрел на Томми, на его темные волосы и гибкую изящную фигуру, на его улыбку и глаза, мерцающие под лучами палящего солнца. Близится середина июля, они уже почти год вместе. Взгляд темно-серых глаз все ещё стоит перед глазами… твердый, жесткий. Неумолимый.
Аллег смотрел на Томми, и парень как почувствовал этот взгляд — запрокинул голову вверх. Радостно помахал ему рукой.
— Ты скоро? — крикнул он с широченной улыбкой.
— Одну минутку, сынок! — крикнул ему в ответ Аллег.
Оторвался от перил, коротко попрощался с Эмилем и пожал руку Джери. Накинул тонкую кожаную куртку, в которой был тут утром, и выбежал на улицу к своему мальчику. Пора ехать, они и так опаздывают на полчаса…
«…После Калеба я стал задумываться о будущем, чего не делал ещё никогда. У меня появилась своеобразная цель, стиль жизни, и я решил свято его придерживаться. Какое-то время я катался по стране от края до края, не ища ни случайных встреч, ни возможных попутчиков, ни внезапных смертей. Я все ещё был влюблен и окрылен своей идеей. Мне хотелось немного пожить для себя. Но время шло, и вскорости одиночество наскучило.
Тебя, возможно, волнует вопрос, мог ли я перестать убивать? Завязать, как с дурной привычкой, и начать жить с чистого листа. Я размышлял над этим. Пару раз даже решил, что готов это сделать, но… Нет. Конечно, это не так. Всем известно, что бывших наркоманов не бывает — есть только те, кто перманентно и мучительно борется за право ими стать. Я никогда не любил бороться — и мучиться тоже не любил. А потому спокойно продолжил свой бесконечный смертоносный трип.
После Калеба был Ричард. Он был очень блеклой личностью, ты знаешь?.. Нет-нет, он был достойный человек. Даже очень. Профессор, уважаемый член какого-то общества. Уравновешенный, чуткий, мудрый… Ты чем-то напоминаешь мне его — как и Калеба, к слову. Возможно, потому что у тебя есть схожие с ними черты — и ты побывал в схожих обстоятельствах. Впрочем, Ричарда я придушил, а не зарезал. Это весьма неловко получилось, но у меня не было выбора.
Он быстро понял, что с ним что-то не так, и не стал тянуть с обращением к врачу. Пришлось действовать впопыхах. Я привязал его к кровати и завязал ему глаза — будто бы для игры — а дальше все было относительно просто. Он был выше и сильнее меня, но риталин и путы свели все это на нет. Знаешь, я помню его последний взгляд. Это, пожалуй, то немногое, что я по-настоящему запомнил. У него были густо-синие глаза, а подушка чуть съехала, и я смог разглядеть их очень хорошо. Как он смотрел… Я готов был любоваться им вечно. Полопавшиеся капилляры, зрачок — словно головка булавки, насыщенная темная радужка… Он смотрел на меня с ужасом, но и с яростью тоже, он боролся до конца. Я уважал его за это. Лишь за это помнил.