Шолохов: эстетика и мировоззрение [litres]

И значительная часть трагедии Григория Мелехова связана с тем, что реальное развитие истории не дает перспективы реализовать его огромные человеческие возможности. Григорий трагичен еще и потому, что в его личности, в его духовном мире сопряжены две линии, два начала, которые по-своему также соотносимы с ростом самосознания народа: утопизм и титанизм. В пределах той исторической эпохи эти качества в человеке, как правило, несли на себе трагический оттенок. Трагическое у Шолохова – это искажение смысла бытия народа как органически развивающейся целостности и всего, что с ним, народом, связано – с трудом, моралью, с правом на самостоятельное и независимое «я».

Ни «Тихий Дон», ни «Поднятая целина» в прямом смысле не репрезентируют жанр философского романа. Но много ли в русской литературе ХХ века романов, равных «Тихому Дону» по силе выраженных в нем идей, по богатству жизненных концепций, суждений о бытии? Это противоречие (большей частью внешнее) между повествованием в стиле «романа бытия» и повествованием в стиле «романа сознания» через разнообразие выраженных в нем интеллектуальных поисков героев и самого автора, снимается в «Тихом Доне», да и в других произведениях писателя, на уровне особой мыслительной духовной атмосферы. Напряженность мысли героев Шолохова (пусть она так не похожа на то, что нам дал ХIХ век), поиск ими духовно-интеллектуальных опор в жизни – несомненны.

«Ноосфера» шолоховских произведений присутствует во внутренних монологах Григория Мелехова, в самоказни, которой он подвергает себя, винясь в гибели своих близких; в непрекращающихся спорах казаков – правы они или нет, поднявшись на восстание против советской власти; в фантастических рассказах деда Щукаря; в размышлениях о будущей жизни Нагульнова и Давыдова; в трагическом вызове жизни Андрея Соколова; в лирических отступлениях; в принятии автором на себя вины за тяжесть пережитого матерями на череде войн. В этой атмосфере осмысления народом самого себя, своего движения к истине, – в этой атмосфере «сердечной мысли» (замечательно средневековое представление на Руси о «мысли как о г о в о р е н и и в сердце» [4, 349], столь близкой русскому характеру, интеллект и его прерогативы в суждениях о бытии занимают подобающее ему, подчиненное потоку жизни, место. С другой стороны, расширение ноосферы в России и – это убедительно показывает Шолохов – включение в нее практически всей массы народа становится возможным именно после революции.