Шолохов: эстетика и мировоззрение [litres]

Без сомнения, своеобразие присутствия и выражения философских (силлогистических) суждений, сама процедура создания мыслительных формул в западной и восточной традициях различны. И как мы убеждаемся все более, этот процесс не только связан с формированием различных типов религиозного мировоззрения: трансформация западного христианства через процессы индивидуализма Ренессанса и последовавшей Реформации церкви и сохранившееся в целом неизменное тело восточного православного христианства с опорой на священный церковнославянский язык, представлявший собой нечто большее, чем просто инструмент для литургии. В западной традиции происходит в итоге освобождение «фигур мысли» от «материала мысли» в то время как восточная традиция этого благополучно избегает. Вот как об этом пишет С. С. Аверинцев: «Что логика и риторика, беспрепятственно движущиеся в разреженном воздухе универсалий, «удобопревратны», было выяснено еще софистами… Западный интеллектуализм убеждался в этом снова и снова. Но на Западе со времен схоластики пытались приручить эту «удобопревратность», выйти ей навстречу… Такой деловой подход не спасал и Запад от гносеологических драм, от прорывов «ничто», «смерти Бога». Но на Руси, не знавшей схоластики, зато терзавшейся страхом перед антихристовой подделкой истины… эмоциональная окраска гносеологической драмы куда острее. Процедура, при которой тезис доказывается как антитезис и к вере идут через неверие, материализовалась у нас не в построении схоластических трактатов, а в атмосфере романов Достоевского. Там Аквинат (Фома Аквинский – Е. К.) – здесь Достоевский: контраст говорит о многом» [3, 787].

Здесь же содержится еще один чрезвычайно важный момент. По утверждению Б. Успенского, начиная с раскола XVII века, в русской традиции формируется особое отношение к языку: «Языки… могут быть православными и неправославными» [4, 329]. «По заявлению славянских книжников на церковнославянском языке вообще невозможна ложь – постольку, поскольку это средство выражения Богооткровенной истины» [4, 330]. Он ссылается на традицию убеждения в том, что «ритор и философ не может быть христианин» (протопоп Аввакум) [4, 333].

Аналогичное отношение складывалось и по отношению к художественному речению: метафоры, тропы – все от лукавого, поскольку через них происходит нарушение единожды данной Божественной истины. Не в этом ли, кстати, причина того особого пути развития русской словесности, когда она осознанно на ранних своих стадиях опиралась на формулы повседневной речи и не разрабатывала особой системы и правил художественной речи (поэтика и риторика).