Шолохов: эстетика и мировоззрение [litres]

Многое из размышлений Н.Добролюбова о своеобразии выражения философского содержания в литературе, применимо к творчеству Шолохова. Говоря о художественном «миросозерцании», критик замечал, что напрасны усилия, «чтобы привести это миросозерцание в определенные логические построения, выразить его в отвлеченных формулах. Отвлеченностей этих обыкновенно не бывает в самом сознании художника; нередко даже в отвлеченных рассуждениях он высказывает понятия, разительно противоположные тому, что выражается в его художественной деятельности – понятия, принятые им на веру или добытые посредством ложных, наскоро, чисто внешним образом составленных силлогизмов. Собственный же взгляд его на мир, служащий ключом к характеристике его таланта, надо искать в живых образах, создаваемых им. Здесьто и находится существенная разница между талантом художника и мыслителя» [1, 231].

Напряженность мысли героев Шолохова (пусть она так не похожа на все то, что дал ХIХ век), поиск ими духовно-интеллектуальных опор в жизни – несомненны. Вот, у Шолохова, мы встречаемся с таким определением – «Ильинична – мудрая старуха». Это дает возможность увидеть разницу между тем, чем же отличается представление о «мудрости», как оно складывалось в западной традиции, от того, что содержится в этом шолоховском определении.

К примеру, античный философ (платоновский Сократ) непосредственно создает структуру своих умозаключений, чтобы прийти к определенным суждениям о верности или неверности какого-либо тезиса. Перед нами структурированная мудрость. Она знает путь и механизмы доказательства. Мудрость Ильиничны (скажем условно, «русская мудрость») обращена к другим основаниям, нежели логика и цепь доказательств. Ее «непрямая логика» основана на чувстве жизни и размытом (то есть не имеющем четких границ) представлении о правде жизни и законах ее устройства. Эта «размытость» дает соблазн подумать, что она – не о п р е д е л е н н а. Но это совсем не так. У нее есть свои границы, и правда обнаруживается всякий раз на той именно территории, с какой и ведутся разговоры о правде, совести или будущем. То есть эта мудрость – нигде и она везде.

Понимание литературы как особого рода деятельности для русской культуры начинается с Пушкина. Он, будучи бытийным, онтологичным художником по своей сути, предопределил дальнейшее развитие этой линии русской литературы как основной. Начало этому мы обнаруживаем и у протопопа Аввакума, и у Ломоносова, и у Державина, но это не может затмить тот факт, что устойчивая бытийность была приобретена русской литературой через Пушкина. Он создал в своих текстах не просто новую русскую словесность, но тип с о з н а н и я, воплощающий и несущий в себе идеи и суждения о понятиях и вещах собственно нелитературных. «Ословление» бытия народа именно как бытия предполагало, что в состав текстов войдет нечто большее, чем сюжеты и развитие характеров, – в них должны объявиться история, состояние сознания и психологии человека, национальный дух. Пушкин неразделим на эти ингредиенты: поэт, историк, философ. Он наполнил русское слово всем этим разом. П. Палиевский прав, утверждая: «Задача Пушкина была… самому стать мыслью и смыслом, средоточием и предметом духовных исканий» [2, 58].