Магнолии были свежи (СИ)

Мадаленна спустилась на одну ступеньку.

Но мистер Гилберт оказался исключением. Он все же пришел на прием, и Мадаленна бежала от каждого взгляда, от каждого слова, только чтобы не рассмотреть за вежливостью и улыбкой разочарование, или что еще хуже — жалость. Мадаленна могла стерпеть первое; Хильда научила ее забывать о тех людях, которых она расстраивала: они уходили — таков исход был неизбежен. Она могла бы смириться, если бы мистер Гилберт облил ее холодом сухого приветствия и ушел бы навсегда. Подобный поступок не удивил бы ее, все ее близкие всегда уходили, повторяла про себя Мадаленна, и не возвращались. Но жалость; такого она никогда не терпела. Мадаленна тогда сама выстроила высокую ледяную стену и обмотала ее железными цепями, чтобы та больше никогда не раскололась. Никто не имел права ее жалеть, ни один человек не мог окинуть ее сочувствующим взглядом и потрепать по плечу. И она была уже готова достать лопату и строить стену, как вдруг вместо презрительной жалости она увидела дружескую улыбку, и ее хороший знакомый с чувством пожал ей руку. Он все понял. Ей и слова не пришлось говорить, как в его глазах она все прочитала: он знал, что они с матерью лишние на этом фальшивом празднике жизни, он знал, что они не принадлежат к этому кругу, он понимал, почему она так не хотела его приглашать в это отвратительное золото, бархат и дерево, казавшееся темным гробом. Мистер Гилберт все прекрасно понял, и внезапно ее душа со всей силой потянулась к этому доброму и хорошему человеку.

Эйдин Гилберт вполне мог быть частью этого мира — с его ироничной улыбкой, словно он над всеми смеялся и не думал этого скрывать, с его тонкими, немного хищными чертами лица, которые, наверное, привлекали многих, если не всех. И все же было в нем отличное от всех, что-то неприкаянное — смеялся он над всеми, и себя не обходя стороной, а лицу не позволяло стать совершенным постоянная скука и скрытая печаль. Тень изредка ложилась на его лицо, и тогда он становился слишком серьезным, слишком строгим, и не позволял себе минутной слабости — поговорить открыто, честно, искренно. Но оно и было понятно — какая честность могла быть в этом мире, где все опошлялось, а вульгарность была обычной мерой шутки. И когда этот человек появился на пороге кухни, Мадаленна не смогла его прогнать. Прогнать можно было чужого незнакомца, а мистер Гилберт таковым не был. Стоило ему шагнуть в скромный мир, где из веселья было только мытье посуды и вечерние прогулки по саду, как все сомнения отпали. Этот человек понимал ее и принимал, его можно было пустить в этот драгоценный мир, и не опасаться того, что на ее сокровища насмешливо посмотрят, сломают, а потом небрежно отбросят в сторону. Нет, он на удивление отлично ее понимал, и, осторожно предположила Мадаленна, и она могла его понимать. Мадаленна слушала его рассказы, прислушивалась к его голосу — мягкому, низковатому, — и понимала, что ей доверена большая ответственность — общение с умным и мудрым товарищем. И странное счастье охватило ее, увидев восхищение в его взгляде, когда он пришел в ее сад. Мистер Гилберт, преподаватель сэр Эйдин Гилберт, не мог быть больше чужим человеком, и невольно, она еще это не до конца поняла, он занял особое место в ее душе. С другим знакомым Мадаленна бы еще подумала — вдруг что-то изменится, вдруг знакомство прервется, и от прежнего товарища останется только тень. Но с мистером Гилбертом «вдруг» не могло случиться. Он доказывал это не раз и не два, и наконец она это приняла.

Мадаленна перегнулась через перилла и постаралась представить, что Джон скажет ей. Но воображению было не особо где можно разгуляться, она и так знала все его слова. Он скажет, что не контролировал себя, то он презирает себя, и что он не смеет показаться Мадаленне на глаза. Все это уже было знакомо ей, и Мадаленна с облегчением вздохнула — какое счастье было для нее знать, что она никогда не выйдет замуж за этого человека. Джон был чужим. Она и раньше видела это его в глазах, в его поведении, в его поступках, но тогда Мадаленна считала, что со временем это может измениться. Теперь надеяться на это было не к чему; теперь Джон был обычным знакомым, мальчиком из соседней лавки, который редко играл с ней на ветках высокой яблони, а потом по ошибке вдруг захотел жениться.

Мадаленна быстро сбежала по ступенькам, и Джон обернулся на звук ее шагов. Он всегда одевался безукоризненно, но немного щеголевато — не мог прожить без того, чтобы не приколоть к черному пиджаку яркий цветок или обвязаться цветастым галстуком. Мадаленну это всегда смешило, но чем старше становился Джон, тем аляпистее становились его «бабочки». Она остановилась на нижней ступеньке и ждала, когда он начнет разговор, но Джон, как и следовало ожидать, мялся на месте и перекладывал из рук в руки огромный букет цветов. Розы. Мадаленна говорила ему, что она их терпеть не может, но это всегда проходило мимо его ушей. Сто и одна розовая роза — красивый жест, кричащий о любви, преданности и о чем-то еще, Мадаленна не так хорошо помнила язык цветов.

— Здравствуй, Джон. — она кивнула ему, и он вздрогнул. — Что-то случилось?

Джон метнулся к креслу, потом к двери, и вдруг остановился посреди комнаты, словно не понимая, где он очутился. Он никогда прежде не бывал в этих покоях, куда более скромных, даже его дом самый близкий к городу и то был поярче. Разочарование; бедный Джордж был разочарован, он все никак не мог понять, куда делась та роскошь, то величие и богатство дома Стоунбруков. Оценивающий взгляд все перебегал с простой мебели на строгое платье Мадаленны, но заметив, что за ним наблюдают, Джон выпрямился. На глаза легла тень, и новая маска сама по себе опустилась на миловидное лицо. Джон внезапно оказался рядом с ней и схватил ее за руку, в его глазах блестели слезы.