Магнолии были свежи (СИ)

— Я не слышала, как вы вошли, все занималась счетами. — Мадаленна тоже присела за стол, и Гилберт увидел вокруг разложенные бумажки, и везде были длинные столбцы цифр. — Вы не будете возражать, если я продолжу?

— О, нет, нисколько! Я тот гость, которого совсем не нужно развлекать.

Мадаленна сдержанно улыбнулась, и острый карандаш снова быстро заскакал по серой бумаге. Эйдин старался не смотреть, и сосредоточиться на чтении книги, которую с позволения он взял, но все истории перестали быть интересными в сравнении с процессом ведения хозяйства. Какие-то цифры Мадаленна подчеркивала, какие-то обводила красным мягким карандашом, и в конце каждой страницы подводился неумолимый итог — столько-то столько-то потрачено за целую неделю, столько-то осталось в остатке. Это было неприлично — подглядывать в чужой листок, но Эйдин и сам бы не мог объяснить, почему его так тянуло наблюдать за этим простым занятием. Линда обычно этим не занималась, все отдавала на откуп управляющего, а ему редко когда удавалось заглянуть в бухгалтерские книги. Но вот эти карандаши, вот эта серая нелинованная бумага, подсчеты на красных полях — все это напоминало о том доме, которого он лишился давным-давно, но на этот раз боли не было. Была только одна сладкая тоска, и на какой-то момент ему показалось, что он почувствовал аромат маминых духов. Но того дома уже не было, все кануло в Лету — стоило это признать и распрощаться с прекрасными призраками прошлого раз и навсегда. Так он и сделает. Гилберт кивнул и дал очередное обещание, которое он нарушал в который раз. «Страдания юного Вертера» — надо было все-таки сосредоточиться на книге. А Мадаленна будто и не видела, что за ней наблюдают. Лицо у нее сделалось серьезным, похожее на то, с каким она сидела на лекциях, однако в те минуты он мог увидеть интерес в ее глазах, а сейчас там не было ничего, кроме сосредоточения и старания не пропустить ни одной цифры. Рука ее подпирала щеку, и брови то поднимались, то опускались — ни одна цифра не уходила от ее внимания. «Как счастлив я, что уехал!» Эйдин открыл первую главу, и на какое-то время комната погрузилась в полную тишину, изредка только скрипел карандаш, и шуршала страница. Из сада долетали звуки оркестра, тот перешёл на что-то более лирическое, и сейчас там играли вальс. Ему было спокойно. Тишина не давила и не пробуждала той страшной тоски, от которой ему не было спасения в своих родных стенах. В своем доме он бежал от тишины, потому что она хранила в себе воспоминания, и как только он оставался один, те наскакивала на него и окружали болезненной стеной. Но тут; он даже толком не понимал, в чем было дело — в абажуре ли, который мягко отбрасывал тени на красноватый пол, на жаркий камин, от которого тепло накатывало волнами, или от слабого аромата вербены, не раздражающего, а приятного, свежего, — но все его удерживало тут, в этом доме внутри другого дома. Здесь было хорошо, здесь жила семья.

— Готово. — выдохнула Мадаленна и отодвинула карандаш с бумагой. — Вы любите Гете?

— Очень, а вы? — она едва заметно сморщилась, и Эйдин все понял без слов. — Я так понимаю, снова будет спор?

— Нет. — Мадаленна спокойно покачала головой. — Я уважаю его гения, восхваляю его талант, но к его творчеству равнодушна. Впрочем, — завязка фартука задумчиво дернулась. — Может быть, со временем я стану лучше его понимать.

— Некоторых авторов и нужно открывать только со временем.

Они снова замолчали, и в открытое окно вдруг залетел легкий ветер. Он гнался с запада и нес за собой настоящую осень — с поздними рассветами и багряным листопадом, но впервые за долго время он не чувствовал увязающей горечи. Может быть, только легкую тоску по тому, что было, но куда без этого? Да и кто вообще мог жить все время радуясь, не оглядываясь назад и не размышляя, что было бы если в одну субботу, он не уехал из города или не пошел в булочную? Ветер занес в кухню запах тлеющего костра, горящей травы и, наверное, ему чудилось, запах того пастушьего пирога. Он с удовольствием вздохнул и улыбнулся.