Революция от первого лица. Дневники сталинской эпохи [Revolution on My Mind. Writing a Diary Under Stalin]

Одиночество было основополагающим мотивом ее дневника. Она писала о том, что чувствует себя одинокой во всех сферах жизни: в семье, где ей приходилось противостоять родительским ссорам и равнодушию матери; в общественной жизни, где хронически нездоровое тело препятствовало ее стремлению к большей активности; в неудачных связях с мужчинами; во взаимоотношениях с ровесниками и коллегами. Денисьевская всегда считала, что ее одиночество было не просто личным затруднением. Она истолковывала его в историко-социологических категориях как составляющую своего интеллигентского Я. До революции одиночество вызывало у нее даже некоторую гордость — как выражение развитой личности. Ей как новой, передовой женщине было приятно считать, что рано или поздно все люди — особенно мужчины — станут психологически более зрелыми и смогут создать мир подлинно товарищеской дружбы и любви. После 1917 года культура индивидуализма и традиционной интеллигенции приобрела дурную славу, и то, чем она прежде гордилась, превратилось в обузу, удвоив ее одиночество. Развитая «индивидуальность» Денисьевской представлялась теперь признаком ее приверженности отжившему буржуазному строю, тогда как настоящее и будущее принадлежало коллективу. Еще в феврале 1928 года Зинаида жаловалась глубоко верующей подруге на свою «индивидуальность», обрекавшую ее на изоляцию, и выражала надежду, что хотя бы после смерти эта изоляция будет преодолена[226].

Ее «индивидуальность» была исторически обусловленным недугом: Денисьевская была родом из буржуазного прошлого, и это налагало непреодолимые ограничения на попытки освоиться в новой коллективистской эпохе. Именно «с точки зрения „одиночки-интеллигента“»[227], с позиций сочувствующего наблюдателя она следила за реализацией советского проекта и за созданием в его рамках коллективных форм жизни, в том числе колхозной системы. С сочувствием высказывалась Денисьевская и о предпринимавшихся в СССР попытках упразднения семьи и создания общественных форм ухода за детьми и воспитания, обещавших по крайней мере символическое освобождение от угнетения, которое она испытывала в собственной семье. Но более всего ее привлекали такие коллективные формы, как советские демонстрации и праздничные парады. В автобиографическом повествовании Денисьевской содержатся яркие описания марширующего коллектива и глубокие объяснения ритуальной мощи советских праздников и их способности к перековке личного понимания собственного Я. Парады непосредственно затрагивали центральную жизненную тему Денисьевской. Они представали в ее дневнике концентрированным символическим выражением коллективизма и как таковые содержали в себе ответ на личное одиночество, которое она истолковывала как исторически предопределенное состояние русской интеллигенции. Самый важный вопрос, скрывавшийся за ее описаниями демонстрантов, был вопросом о том, сможет ли она сама присоединиться к маршу[228].