Революция от первого лица. Дневники сталинской эпохи [Revolution on My Mind. Writing a Diary Under Stalin]

Отметив, что В. В. жил в предчувствии ареста и был «до такой степени болен нервно, что это уже переходит в психоз», Денисьевская добавила, что она и сама страдает от страшных головных болей, но поклялась не поддаваться «депрессии»[233].

Денисьевская не могла вообразить себе, что уступит низменным телесным силам. Ее тело постоянно намекало на свою автономию, но это была нежелательная и буржуазная автономия, она поддерживалась людьми, в которых говорило презренное влечение тела, а не сознание. Признания в собственном отчаянии сопровождались в дневнике Денисьевской призывами возобновить борьбу за «правильное» мировоззрение. Если такие призывы и не следовали прямо за признаниями, то они наверняка появлялись в следующей дневниковой записи. 6 ноября 1930 года, впервые узнав о ТКП, Денисьевская призналась, что эта новость кажется ей абсурдной и непонятной. На следующий день отмечалась годовщина революции, и ритуалы этого праздника — демонстрация и музыка, передававшаяся по радио, — позволили ей вернуться к «генеральной линии»: «Целый день касаюсь праздника через радио, через ферму; целый день ощущаю себя не одинокой… Как много изменилось за эти 13 лет — и во мне, и вокруг меня! Переродилась жизнь! И я переродилась!»[234]

Денисьевская писала, что ею руководит физическое и эмоциональное стремление «ощутить человеческое общество как индивидуум, многоклеточный, сложный, но вполне определенный». Социалистическое общество давало ей чувство общности, приют, новый дом. Благодаря радиотрансляции первомайских демонстраций она могла оказаться «в гостях у всей России… Только накануне тосковала, что не к кому пойти [отметить праздник], а в этот день была в какой-то своей семье — на Красной площади в Москве, у Дворца труда в Воронеже, в Баку, в Киеве и др. местах». Коллектив советских людей был ее новой семьей, территория Советского Союза — новым домом, места проведения парадов — «коридорами» этого дома, а цели советского проекта — сущностью ее «подлинной», вновь открытой личности[235].

В марте 1933 года, вскоре после открытия своего нового дома, Денисьевская умерла. Точные обстоятельства ее смерти неясны, но дневник свидетельствует о том, сколь неприятны они, скорее всего, были. Она жаловалась на постоянную «сосущую боль в желудке», опасаясь рака. В конце 1932 года ей значительно понизили зарплату, и ходили слухи, что институт вообще закроют. Денисьевская кратко записывала: «Очень трудно сейчас жить, продуктов на базаре мало, и все очень дорого. А от плохого питания нет здоровья, нет сил, и падает бодрость духа»[236]. Осенью и зимой 1932–1933 годов наступил великий голод, рукотворное бедствие, вызванное непреклонным стремлением большевиков изъять как можно больше зерна из сельского хозяйства, находящегося в плачевном состоянии. Болезненнее всего голод ударил по зернопроизводящим районам Советского Союза, в том числе по Центрально-Черноземной области. Хотя привилегированные поставки хлеба в города продолжались, нормы потребления с каждым днем становились все ниже. С точки зрения Денисьевской, эти печальные факты были «минусами» жизни, угрожавшими ей окончательным подрывом здоровья и изоляцией от коллектива. Но сколь бы велико ни было напряжение, она не отступала: «Голод, холод и болезни кругом… И совершенно непонятная политика партии… Как же жить? Текущим моментом? Творчеством очередных мелких дел, как жила я раньше, до того момента, когда поверила в смысл и величие гигантской стройки нашей страны? Этого мне мало теперь»[237].