Шолохов: эстетика и мировоззрение [litres]

Поэтому-то для мира Шолохова идеал в самом высоком смысле – в прошлом, к нему необходимо вернуться, так как текущая жизнь дает примеры совершенно иного, не-идеального устройства. «Поднятая целина» для Шолохова выступила попыткой известного моделирования подобного рода идеала в современности. Но главными проявлениями идеала в этом романе предстают картины совместного труда на земле, коллективные суждения о жизни («массовые сцены» в романе), ощущение народного целого, тенденция к соединению разрушенного мира, реконструкция его, то есть идеал жизни видится как то, что необходимо воссоздать, повторить, хотя бы и на новых основаниях.

Это отражение известной архаичности того типа сознания, которое воспроизводит Шолохов, но эта архаичность одновременно отражает бытийную устойчивость в восприятии бытия, какая позволяет сохраниться, спастись шолоховским героям и придать целостность всему шолоховскому миру.

Шолохов неоднократно говорил о давлении на свое творчество «суровой действительности», которую невозможно приукрасить, чтобы не исказить ее. В самом начале своей литературной деятельности художник определил и принципы видения им жизни, и способы ее воспроизведения. Во вступлении к рассказу «Лазоревая степь» молодой, 22-летний писатель иронически писал о «не нюхавших пороха» литературных поденщиках, восторженно описывавших события гражданской войны, находивших особую эстетическую форму для показа того, «как в степях донских и кубанских умирали, захлебываясь напыщенными словами, красные бойцы». Непременно такому описанию, подчеркивал автор «Донских рассказов», будет сопутствовать «степной ковыль (и не просто ковыль, а «седой ковыль»).

– «На самом деле ковыль, – пишет Шолохов, – поганая белобрысая трава. Вредная трава, без всякого запаха. По ней не гоняются гурты овец потому, что овцы гибнут от ковыльных остьев, попадающих под кожу. Поросшие подорожником и лебедой окопы (их можно видеть на прогоне за каждой станицей), молчаливые свидетели боев, могли бы порассказать о том, как безобразно просто умирали в них люди. Но в окопах, полуразрушенных непогодью и временем, с утра валяются станичные свиньи, иногда присядут возле сытые гуси, шагающие с пашни домой, а ночью, когда ущербленный месяц низенько гуляет над степью, в окопах, которые поглубже и поуютней, парни из станицы водят девок» [9, 7].

Эстетическая установка Шолохова требует предельной адекватности в воссоздании действительности, опаленной жестоким дыханием битв гражданской войны. Снимается всякая поэтизация, приукрашивание, а – по сути – деформирование подлинных масштабов событий и поступков. Шолохов почти оксюморонно снижает неистинную патетику: «седой ковыль» предстает «вредной травой», которой сторонятся даже овцы. Окопы же поросли «подорожником и лебедой» и в них нынче «валяются свиньи…» Философия откровенной, беспощадной правды, которая сама по себе говорит больше и глубже, чем «речь поэтическая», лежит в глубине каждой картины действительности, нарисованной пером Шолохова. Этой «идеальности» Шолохов не изменил ни в каких других своих текстах. Нельзя солгать в рамках этого идеала там, где решаются принципиальные вопросы бытия и небытия целого народа, где человек показывается в трагической ситуации на грани жизни и смерти, где невозможно уйти от правды воспроизведения действительности, какая сосредоточена в самом основании народного взгляда на жизнь и что составляет главное содержание идеалов художника.