Русь, Малая Русь, Украина. Этническое и религиозное в сознании населения украинских земель эпохи Руины

Очень созвучен этому такой мотив, который хорошо прослеживается в переписке гетмана с Москвой и разговорах с царскими посланниками. Желая привлечь Алексея Михайловича на свою сторону Хмельницкий всячески старался убедить его, что московский царь — это, в первую очередь, защитник православия и он, как их, православных людей, покровитель был обязан вступиться, так как: «как мы были подо властью королей ваших, и тогда вы святым божиим церквам и нашей христианской вере беспрестанно поругались и нас имели собак хуже. И мы за благословением божиим отныне и до скончания века подо властию королей ваших и в подданстве быти не хотим, а даст нам Господь Бог государя благочестиваго христианские веры»[551].

«Рыцарство» в представлении Хмельницкого, по всей видимости, не просто в праве вольно выбирать себе суверена, но и может служить одновременно двум покровителям. Так, будучи еще в польском подданстве, гетман неоднократно писал царю: «И его царскому величеству как были есмо верные слуги, и ныне прямо служити готовы»[552]. «…и нас под милость и оборону свою и всю Русь, ныне по милости Божии против ляхов совокупляючуся, возьми. А мы вси единостайне, сиречь, единодушно, готовы умирать за ваше царское величество, и с наинижайшими послугами нашими рыцерскими вашому царскому величеству покорно ся отдаем»[553]. Принадлежность к «рыцарскому сословию», таким образом, не ассоциировалось в сознании Хмельницкого со служением только одному государству — Речи Посполитой.

Богдан Хмельницкий не скрывал того, что был вынужден искать покровительства, а затем и подданства царя после того, как была нарушена «стародавняя вольность» «руських» в делах религии. В своих «Просительных статьях» от Войска Запорожского, направленных в Москву в марте 1654, гетман писал: «Прежде сего от королей польских никакова гонения на веру и на вольности наши не было, всегда мы всякого чину свои вольности имели, а для того мы верно служили; а ныне за наступление на волности наши, понуждени его царскому величеству под крепкую и высокую руку поддатца»[554].

Переменив суверена, Хмельницкий и его окружение отнюдь не собирались отказываться от своего «рыцарства», и поэтому, желая закрепить свои «вольности» в юридической форме, потребовали от царского посла В. В. Бутурлина, чтобы тот «веру учинил за государя», то есть присягнул от имени Алексея Михайловича. Аргументом для этого послужил тот факт, что так поступали польские короли по отношению к своим подданным[555]. Естественно, такая просьба удивила московских послов, которые отказались её удовлетворить, назвав прошение казаков «непристойными речами».