От «девятнадцатого февраля» к «первому марта» (Очерки по истории народничества)

Такими неудачными аргументами т. Книжник доказывает, что я «недооценил Лаврова». В чем же, по его мнению, я «переоценил Ткачева»? Оказывается, в том, что, вопреки моему утверждению, Ткачев «никакого общественного значения не имел и течением русской революционной мысли[200] той эпохи назван быть не может»; вследствие этого его полемика с Лавровым была не столкновением двух течений революционной мысли, а только результатом «легкомыслия Ткачева» (стр. 121 и 123).

Вот еще один яркий образец того, как мало т. Книжник знаком с эпохой, о которой он пишет. Иначе он знал бы, что в начале 70-х годов среди революционной интеллигенции имелось не два различных течения (лавристы и бакунисты), а несколько, хотя, конечно, удельный вес их, степень влияния и число их представителей не были одинаковы. Знал бы т. Книжник и то, что одним из этих течений был русский бланкизм, наиболее ярким выразителем которого являлся Ткачев. При этом русский бланкизм так резко отмежевался от других течений русской революционной мысли той эпохи, что смешивать его с ними ни в коем случае нельзя. Биографу Лаврова следовало бы знать, что еще до того, как Ткачев открыл полемику против Лаврова, и даже до бегства Ткачева за границу, бланкисты-эмигранты очень резко выступили против Лаврова, заявив, что программа его журнала «Вперед!» – «глупость, если не измена»[201], т.е. в значительной мере предвосхитили ту критику Лавровского оппортунизма, которую позднее развернул Ткачев.