Революция от первого лица. Дневники сталинской эпохи [Revolution on My Mind. Writing a Diary Under Stalin]

Как это ни парадоксально, но Денисьевской удалось восстановить свою преданность советской власти, узнав о еще одном предполагаемом контрреволюционном заговоре. В ноябре 1930 года советская печать сообщила о разоблачении Промышленной партии — антисоветского объединения инженеров. Обвинения против ее мнимых членов были такими же сфабрикованными и вопиющими, как и в отношении ТКП, но в данном случае Денисьевская лично не знала обвиняемых, а потому у нее не возникало противоречий с официальными обвинениями. Кроме того, члены Промышленной партии предстали перед открытым судом. Читая подробные признания подсудимых, Зинаида была «охвачена глубочайшим негодованием и начала чувствовать, что готова идти на всякие жертвы для защиты нашей родины — Страны Советов». Напротив, отсутствие прозрачности в деле ТКП привело к тому, что подозрения по поводу этого дела у нее сохранились[223].

Показательный процесс, о котором рассказывалось в газетах и на лекциях, устраивавшихся партийной ячейкой института, оказал значительное воспитательное влияние на Денисьевскую. К тому времени благодаря Алеше она уже воспринимала свои личные эмоции, особенно стремление к установлению близких любовных отношений, как индивидуалистические импульсы, которые следует отвергнуть, чтобы создать условия для более перспективной товарищеской любви. Процессы позволили ей догадаться и о другом: ее профессиональная жизнь перспективна только в том случае, если она согласуется с общественно-политическими требованиями момента. Наука «скучна и бессмысленна», если она лишь удовлетворяет «собственное личное любопытство»; она «по существу не может быть аполитичной». Вооруженная этим новым представлением, Денисьевская оглядывалась на десятилетнюю работу на опытной станции и поражалась своему неведению и оторванности от жизни. Она завершала запись размышлениями о вредительстве, которое, вероятно, объясняет плохие производственные показатели ее самой и ее коллег: «Все-таки вредительство сказывалось — помню посещение Писцовым фермы. Нашими работами он мало интересовался. И денег никогда у нас не было». Речь шла о том же Писцове, о котором четыре года назад Денисьевская отзывалась как о прогрессивном и культурном европейце, но теперь она видела его в совершенно ином свете — как бездушного и настроенного против прогресса сознательного вредителя[224].