Древнерусское предхристианство [litres]

Радонично-семицкие помины, в которых участвовала вся родня, завершались тризной «поминки, ристалище». Праславянское слово *trizna, предположительно, составляли числительное «три» и корень zn, восходящий к индоевропейской основе *gen- «знать, рождать».[307] Возможно, тризну следует понимать, как «тройное знамение» или тройственный обряд почитания: призывание небесных родителей, совместный пир с ними и прощальное славословие. Обрядовое ристалище мужчин около могил должно было напоминать живущим о доблести предков и, вероятно, восходило к магической брани – «обороне» родового святилища от злых духов.

Могилу для тризны накрывали белым полотном, на которое выставляли страву «угощение»: блины, пироги, сырники, пиво и поминальную кашу – это слово родственно древнеиндийскому kaṣati «трёт, скребёт» и означало кушанье из растёртого зерна. В средневековую эпоху обрядовую кашу стали смешивать с мёдом и называть кутьёй (от греческого κουκκιά «бобы»), а впоследствии – заменять варёным рисом с изюмом.

После тризны, запевали радо́шные песни, которые должны были услышать и воскресшие на небесах, и погребённые под землёй. Словно показывая предкам, что жизнь продолжается, молодые начинали водить хороводы, играть «в горелки» и «в ладошки», славя будущий супружеский союз, лад,[308] а совсем юные – «во вьюнца» (образ нескончаемого движения жизни). В этих поминах, столь отличавшихся от церковного оплакивания умерших, проявлялась радость о кресении душ предков, о встрече с ними на земле и продолжении жизни рода. Семицкие пляски южных славян сохранили символику древнего креса: лентами в виде косого креста перевязывали участников по груди, таким же образом перекрещивали руки пляшущие пары.