Ни бог, ни царь и не герой [Воспоминания уральского подпольщика]

Я не поставил в связь два события: убийство палача и обыск в моей камере. И только несколько дней спустя надзиратель Лаушкин, сочувствовавший партии и выполнявший в тюрьме ее задания, тот самый Лаушкин, что сообщил Уфимскому комитету о погроме в тюрьме, раскрыл мне подоплеку дела.

Как всегда в это время года, группа малосрочных арестантов под наблюдением Уварова и еще двух надзирателей убирала сено на архиерейском лугу за Белой, верстах в шести от города. Около семи часов вечера, когда косьба уже кончилась и Уваров строил арестантов, чтобы вести их в тюрьму, к нему подошли двое молодых людей.

— Это арестанты из Уфы тут косят? — осведомился один из них.

— А вам какое дело?

— Нам бы надзирателя Уварова увидеть.

— Ну, я Уваров.

— Это точно Уваров? — обратился другой уже к арестантам.

Те подтвердили.

— Ну, давай быстрее, чего надо?

— Как тут через Дему перебраться? — кивнул первый парень в сторону протекавшей неподалеку реки.

— А вон там…

Едва Уваров поднял руку, чтобы показать направление, как молодые люди в упор открыли по нему огонь из браунингов. Надзиратель, даже не вскрикнув, мешком свалился на траву. Один из юношей нагнулся и спокойно выстрелил в Уварова еще два раза.

— Это ему за Михаила Гузакова, за Ивана Ермолаева и за других. Так, товарищи, и передайте начальству! — громко объявили неизвестные и, не торопясь, удалились в сторону леса.

Поднялся страшный переполох. Подъехавший в этот момент начальник тюрьмы и еще кто-то пустились в погоню, на опушке произошла перестрелка, но безуспешно — стрелявшие скрылись. Розыски их ни к чему не привели.

Молодой златоустовский рабочий Ваня Ермолаев был одной из жертв Уварова. Надзиратель так зверски избил его, что парень вскоре скончался в тюремной больнице. С Ваней мы некоторое время сидели вместе, а потом, когда его после избиения бросили в карцер, я с ним перестукивался. Возможно, поэтому, как сообщил мне Лаушкин, вся администрация была уверена, что убили Уварова не без моего ведома.

— Они считают, — сказал Лаушкин, — что у тебя есть список, кого из надзирателей убрать.

Позже сведения Лаушкина подтвердил, сам того не желая, надзиратель Сальников, хитрый и осторожный мужичонка.

— А ловко вы ключи к Уварову подобрали, — хихикая, обратился он как-то ко мне. — За кем теперь очередь-то? Говорят, комитет тебе сказывает. А?

— Какой еще комитет? — ответил я. — Смешные вы люди, как я погляжу на вас! Ну, посуди сам: сижу я в этой дыре за десятью замками. Вашего брата тут целая куча. Свиданий мне почти не даете, а если и случается, то десяток надзирателей с меня глаз не спускает. Ну что мне можно сказать с воли?!

— Да-а, знаем мы вас!.. — лукаво и понимающе подмигнул Сальников. — Какие могут быть для вас замки!

Больше я не стал его разубеждать. По правде говоря, многоопытный тюремщик был не так уж не прав — ни запоры, ни стража не в силах были помешать нашим связям с волей.

Так тянулись месяцы предварительного заключения. А между тем следствие по моему делу — вернее, по моим делам — шло своим чередом, и я о нем не рассказываю подробно, ибо это было обычное царское следствие с намеренными затяжками, с различными иезуитскими ходами и «подходами», с попытками то запугать, то войти в доверие.