Ни бог, ни царь и не герой [Воспоминания уральского подпольщика]

Выйдя из карцера, я сразу же начал голодовку. Прошел день… Два… Три… Ко мне явился старший надзиратель и сказал:

— Будешь так себя вести, попадешь в больницу. Там уж немало таких дураков пропало. Подохнешь, нам же легче станет!..

На четвертый день все политические объявили голодовку солидарности!

Во время обеда ко мне пожаловали важные гости: прокурор, следователь, инспектор тюрьмы и ее начальник. Я лежал на нарах.

— Ай-яй-яй, юноша, юноша! — с отеческой укоризной прожурчал прокурор. — Вы не жалеете своего здоровья. А оно вам еще понадобится. Зачем вы это делаете?

— Требую то, что мне полагается по закону, — отрезал я. — Я политический, а вы одели меня как уголовника.

— Юноша, юноша, вы слушаетесь дурных советов закоренелых преступников. Они хотят использовать вас в своих эгоистических целях, они тянут вас за собою в бездну. А вы молоды, вы можете еще загладить свою вину. Ведите же себя хорошо.

— Отдайте мне мою одежду.

— Юноша, — в голосе прокурора прозвучали нотки нетерпения, — вы ошибаетесь, считая, что требуете законного. Вы не политический арестант, а уголовный, ибо вы обвиняетесь в экспроприации оружия, вас будет судить военный суд. Вам грозит смертная казнь, а вы думаете о том, во что вы одеты. Лучше поразмыслите, как смягчить свою суровую участь, юноша.

— Отдайте мою одежду. — Я повернулся к гостям спиной и больше разговаривать с ними не стал.

Посетители ушли.

А через час надзиратель принес все мое «обмундирование».

— Одевайтесь и идите на прогулку, — довольно вежливо, на «вы», обратился он ко мне. — А то ваши приятели не поверят, что ваша просьба удовлетворена.

Так благодаря солидарности заключенных мне удалось одержать в тюрьме первую победу.

Стоило ли бороться с администрацией из-за такого пустяка? Не все ли равно, в каком костюме ждать смертного приговора? Не было ли это стрельбой из пушки по воробьям?

Во-первых, царские власти в период реакции стремились поставить в одинаковые условия политических и уголовных, превратить политзаключенных, особенно большевиков, в обычных уголовных преступников. Этого партия не могла допустить. Честь и достоинство революционера мы обязаны были нести высоко в любых условиях.

А во-вторых, тюрьма для революционера всегда была школой. Здесь воспитывались мужество, воля, стойкость — те качества старой ленинской гвардии, которые исчерпывающе объемлет точное и емкое звание: «твердокаменный большевик». И стычки с тюремным начальством, мелкие и крупные, важные и второстепенные, воспитывали нас, приучали к борьбе, к солидарности и взаимной помощи в самые трудные минуты. У нас действовал святой, нерушимый закон: «Один — за всех, все — за одного». Это, и только это давало нам возможность выдержать, не согнуться, выйти на волю закаленными, готовыми к еще более трудной и опасной борьбе… Возобновились мои прогулки с «персональным» часовым. Солдат было трое, они сменялись ежедневно. У меня наметился дружелюбный контакт с одним из них, молоденьким первогодком. Мы с ним разговаривали, темы постепенно становились разнообразнее. Я старался выяснить, как он смотрит на ту работу, что ему приходится выполнять.