Ни бог, ни царь и не герой [Воспоминания уральского подпольщика]

Утром меня переодели. Заставили снять все вольное и выдали белье из грубой мешковины с завязками вместо пуговиц, старые брюки из серого солдатского сукна и такой же бушлат, на ноги — лапти и портянки. В этаком костюме и обутках стали ежедневно гонять на пятнадцати-двадцатиминутную прогулку при морозе градусов в тридцать — сразу хотели подействовать на психическую устойчивость. С первого же дня у дверей моей камеры, кроме обычного надзирателя, встал солдат-часовой. Он сопровождал меня и на прогулке, когда я прохаживался по тропинке в тюремном дворе — восемь саженей туда, восемь обратно. По правую сторону тянулась тюремная стена, слева в пятнадцати саженях — дорога к другим зданиям тюрьмы, за спиной у меня был «родной» второй одиночный, а впереди перегораживала тропу громада первого одиночного корпуса, оборудованного по последнему слову тогдашней тюремной техники — гордость уфимских тюремщиков.

Одновременно со мною в Уфимской каторжной тюрьме сидели осужденный за участие в Симском восстании Петя Гузаков, Ваня Огурцов и Миша Пудовкин, Ваня Огарков, который впоследствии спас мне жизнь. Отбывали здесь срок за лабораторию бомб Володя Густомесов и Петя Подоксенов. Находился тут и Михаил Самуилович Кадомцев.

Я уже упоминал, что М. Кадомцев был арестован раньше и за активную работу в РСДРП получил три года тюрьмы, его боевая деятельность осталась для судей неизвестной. Михаил отбывал наказание в Мензелинской тюрьме. Вместе с ним сидел в ожидании суда член боевой организации Головин, по кличке «Адам». Против «Адама» имелись тяжкие улики, и ему грозил смертный приговор. Партийная организация решила устроить Головину побег. Дело было поручено боевику Николаю Сукенику, чья семья постоянно жила в Мензелинске.

Уфимский гимназист, Николай приехал домой на каникулы. Это был очень интересный парень. Учился он блестяще, все время шел первым учеником, и гимназическое начальство рекомендовало его в качестве репетитора губернаторским детям. Губернатор проникся к Николаю такой симпатией и уважением, что пригласил его поселиться в своем доме и отвел ему комнату. Сукеник счел за благо воспользоваться любезностью сановника. И когда кому-нибудь из нас, нелегальных, надо было появиться в городе, мы, бывало, по нескольку дней скрывались у Николая, то есть жили под высокой рукой самого его превосходительства господина уфимского губернатора! Наглость Николая доходила до того, что порой в губернаторском доме хранились бомбы и оружие. А впрочем, во всей Уфе невозможно было бы найти место спокойнее и надежней.

Вот на такого отчаянного паренька и была возложена организация мензелинского побега.