![Ни бог, ни царь и не герой [Воспоминания уральского подпольщика] - Читать Любимую Русскую Полную Книгу 👉 Read-E-Book.com](/uploads/posts/books/3/5/5/7/8/ni-bog-ni-car-i-ne-geroj-vospominaniya-uralskogo-podpolshchika-download.jpg)
Ни бог, ни царь и не герой [Воспоминания уральского подпольщика]
- Автор: Мызгин Иван Михайлович
- Год: 1979
- Язык: русский
- Год: Южно-Уральское книжное издательство
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Ни бог, ни царь и не герой [Воспоминания уральского подпольщика]». Краткое содержание книги:
Как члену боевой партийной дружины, которую возглавлял известный уральский революционер М. Гузаков, И. Мызгину приходилось выполнять различные партийные поручения: добывать оружие, боеприпасы, участвовать в вооруженной борьбе с полицейскими карательными отрядами, организовывать мастерские по изготовлению взрывчатых материалов и бомб, вести большевистскую агитацию среди уральских рабочих и крестьян, готовить побеги революционеров из тюрем и ссылок.
На долю Ивана Михайловича выпало немало суровых испытаний. Семь раз отбывал он заключение в тюрьмах Уфы, Златоуста, Литвы, Красноярска, Александровского централа, шестнадцать раз бежал из тюрем и полицейских участков, дважды из ссылок, дважды был приговорен к расстрелу колчаковской контрразведкой. Но ничто не могло сломить его веру в торжество ленинских идей, в победу пролетарской революции.
Замечательная жизнь И. М. Мызгина — яркий пример беззаветной преданности Коммунистической партии, интересам народа.
— Ведь солдат для чего призван? — втолковывал я ему. — Чтобы Россию защищать, коль на нее нападут. А ты что делаешь? Своего брата сторожишь?
— Так то ты про врага внешнего, — неуверенно возражал солдатик. — А есть еще враг внутренний, нам ротный про него на словесности все обсказывает — энти, как их, социлисты…
— Эх ты, «социлисты»! — говорил я. — А почему социалисты — твои враги, а? Знаешь? — и объяснял, что его ротному социалисты действительно враги, а ему, деревенскому Ваньке, друзья.
Паренек понимал туго, но постепенно входил во вкус наших «политбесед». Налаживались у нас и личные отношения. Однажды мой конвоир предложил поменяться поясами: ему очень понравился мой. Я, конечно, согласился.
Результат оказался неожиданным: со следующего дня вместо солдат меня стали охранять наемные стражники. Один из стражников был постарше, лет сорока. Мне показалось, что его расшевелить легче, чем остальных.
Долгое время в ответ на мой вопрос, почему заменили воинский караул, он отмалчивался, но потом все-таки не выдержал.
— За то, что солдаты с тобой разговаривали. Того, что ремень тебе отдал, на гауптвахту посадили. А нам с тобой разговаривать строго-настрого запрещено. Я тебе прямо говорю: не приставай ко мне, а то я службы решусь, а у меня семья мал-мала меньше…
Смертельно боялись власти влияния большевиков на армию! Призраки «Потемкина» и «Очакова», Свеаборга и Кронштадта не давали им покоя…
Я сидел в самом страшном из корпусов Уфимской тюрьмы. Когда военно-окружной суд выносил смертные приговоры, в этот корпус помещали осужденных. Именно здесь царская удавка оборвала легендарную жизнь Миши Гузакова, здесь погибли на эшафоте Василий Лаптев, Дмитрий Кузнецов и десятки других героев и мучеников революции.
Мы становились невольными свидетелями, как из соседних камер уводили на казнь. Всегда после полуночи… Мы знали это, наши чувства в ночные часы особенно обострялись, и мы безошибочно угадывали, если за смертниками приходили палачи: как-то необычно тихо, почти беззвучно отворялись тяжелые двери камер, каким-то отвратительно царапающим был шорох шагов под окнами…
Палачи боялись своих жертв! Они старались действовать бесшумно, неслышно входили в камеру, набрасывались на спящего осужденного, старались заткнуть ему рот и тащили на виселицу. Поэтому не всегда товарищу удавалось передать нам свой последний привет. Но звон кандалов и топот множества ног, иногда шум борьбы поднимали на ноги сначала второй корпус, а потом всю настороженную тюрьму.
В память мою врезалась казнь молодого златоустовского рабочего Гребнева, почти мальчика. Он наверняка был несовершеннолетним, но держался истинным героем. Палачам не удалось заткнуть ему рот, и он, шагая среди вооруженного до зубов конвоя, твердым и звонким юношеским голосом выкрикивал по именам друзей, прощаясь с ними. Вся политическая тюрьма, как один человек, бросилась к дверям камер. Мы били в них чем попало, а потом запели… Администрация не могла ничего поделать до самого утра.
Всходило солнце, его первые лучи обагрили залитую кровью Россию, а тюрьма наша гремела невиданным огромным хором:
Певцы не видели друг друга, но каждый из нас чувствовал локоть и плечо соседей так, будто мы стояли в одной шеренге. Я словно воочию видел, как в первом одиночном сурово и мужественно бросают в лицо врагам слова песни Михаил Кадомцев и Володя Густомесов, как в женском корпусе звучат ясные голоса наших мужественных девушек, как, забыв о собственной судьбе, поют за соседней стеною осужденные на смерть товарищи…
Да!
Прорывались сквозь запоры и решетки, сквозь каменные стены непокорные голоса, слаженно и могуче звучала песнь, плыла над Уфою, над Уралом, над Россией, над миром — песнь протеста, борьбы и непоколебимой веры в победу…
А по зловонным коридорам в бессилии метались, как крысы, ошалевшие надзиратели, отчаянно крутил ручку телефона начальник тюрьмы, и в глазах их таился жалкий и отвратительный страх обреченных.